Чтение онлайн

(а потолок, наверно, метров шесть)

поднялись стеллажи. На них вповалку,

не соблюдая званий и чинов,

пылятся книги - хрупкое наследство

уже забытой всеми Братской школы

и академии, которая потом

ее сменила. Кстати,

на многих книгах сохранился оттиск

владельцев прежних. Часто из-под штампа

"Библиотека Академии Наук"

выглядывает вдруг "Библиотека

духовной семинарии", к примеру,

или "Из книг архимандрита Феофила".

Чем

старше книга, тем я больше

ей доверяю. И хотя

прекрасно знаю, что писали

и издавали ерунду, и сто, и двести,

и семьсот, и тысяча пятьсот двенадцать,

и больше лет тому назад,

но случая не упускаю

сослаться, скажем, на Ришара де Фурниваля

(Весь набор

необходимых качеств он имеет:

– почтенный возраст 

автор умер лет восемьсот тому назад;

– звучанье имени 

никто его не знает, но у всех

есть ощущенье узнаванья.

Ришар де Фурниваль не Пьер Ришар,

но сходство есть и можно с умным видом

кивнуть два раза головой: "Припоминаю";

– безвестность сочинений - "пастурелей",

как, собственно, и прозы,

ему принадлежащей,

в глаза никто не видел.

Вот и славно. При случае сошлюсь.)

или случайно в разговоре помянуть

какой-то из трактатов Беме (черти

переломали ноги оттого,

что в них пытались разобраться,

и не придали вовремя значенья

народной мудрости). В почтенье

к старинным книгам, надо думать,

не я один замечен. Оттого,

дабы придать какой-нибудь идее

заманчивый и аппетитный вид,

достаточно датировать ее

возникновение двумя, а лучше всеми четырьмя

тысячелетьями до нашей эры, и приписать

приверженность идее

безвестному народу. От него

как будто бы происходили египтяне,

но верный путь утратили они

в пыли времен. Лишь двое посвященных

несли лучину истинного знанья

и донесли до нас. Их видел Геродот

и описал в своей "Истории". К несчастью,

небрежный монастырский переписчик

не понял сути мудрых откровений.

Он счел их ересью. Желая избежать

огласки (вдруг узнает инквизитор),

писец употребил в сортире

бесценный манускрипт.

Отличная легенда. Я бы сам

с готовностью поверил ей.

Нет, правда!

(август - сентябрь)

VII

Должно быть, Бог, как создал человека,

сказал ему: "Стажер, тебе еще

работать рановато. Ты покуда

смотри, как жизнь течет. Учись и наблюдай.

А там решим, к чему тебя пристроить".

Чего потом они не поделили,

я до сих пор не понял, важен факт,

что толком ничему не научившись,

наш предок вскоре разругался с Богом

и начал делать все на свой манер.

Но где-то в тупиках его извилин,

в подвалах памяти, в колодцах

подсознанья

осталось гулким эхом: "Наблюдай!".

И наблюдаем. Кто во что горазд.

Глядим на звезды. Смотрим в микроскопы.

Кольцуем щук и уток. В зоопарках

следим за размноженьем блох в подшерстках

макак и павианов. Изучаем

деленье ядер и амеб в болотах;

свой собственный процесс развития. Следим

за конкурентами, друзьями и врагами,

за женами - своими и друзей.

Опять же, за детьми... Короче говоря,

"сторонний наблюдатель"

всегда найдет предмет для изученья.

Я наблюдаю время. Я слежу

за ним, как за врагом. Оно и есть

наш самый стойкий, самый старый враг

(после самих себя, конечно).

Неумолимая, дурная сила,

которая ежесекундно принуждает

нас делать выбор. Быть или не быть?

С рожденья самых дальних предков

обречены мы выбирать

меж неизвестным и неясным.

Причем, ошибок не исправить. Часто слово,

еще не полностью слетело с языка,

а я уже мечтаю, чтоб оно

и вовсе не звучало. Поздно...

Я время не люблю. (Я ненавижу

его узду и кнут. "Телегу жизни"

в двадцать четыре Пушкин написал

в Михайловском, он молод был

и он ошибся, мы - лошади,

не седоки в телеге жизни.

Думаю, что где-то лет через десять,

взнузданный долгами,

расходами жены, семьей, журналом,

он с этим бы не спорил.) Может быть,

затем и любим мы читать романы,

что как бы соучаствуем в побеге

из-под надзора строгих сторожей.

Затем же мы ведем записки

и пишем в юности стихи...

У времени свои проблемы.

Я думаю, оно не вольно

в своем движении. Всегда

ползет рывками: то ускорясь,

так, что не замечаешь дней,

так, что уже подозреваешь,

что их и не было, то вдруг

едва шевелит плавниками

средь ила повседневных мелочей.

(ноябрь)

VIII

Черным снегом набухло на севере низкое небо позднего декабря. Короче стали улицы, но выросли расстояния. Тьма поднялась за моей спиной. Я увидел воздух - густой и неподвижный. Тусклым шаром собрался он вокруг единственного фонаря, оставив улицу близкой ночи и сумеречному космосу.

Ночь взошла следом за мной. Я не звал ее с собою и не я привел ее. Но вышло так, что пришла она за мной и теперь для всех, кто спросит, - почему пришла ночь? - ответом будет, - он привел ее, - хоть это не ответ даже тому, кто пожелает узнать, - как пришла она? Впрочем, и таких слов мне не услышать. Они молчат, спрашивая, и отвечают молча. Ответ для них очевиден, а вопрос не имеет смысла. На любой вопрос отвечают здесь: "Он виноват" и кивают в мою сторону, подтверждая свою уверенность.