Чтение онлайн

«Смотри-ка, „персонажи“! – хмыкнул Черногоров. – Хорошо пишет Деревянников, сову видно по полету, налицо спец из царской полиции. Надо бы его повидать. Однако, и с Савосиной неплохо бы потолковать!»

Черногоров поднял трубку и отдал распоряжение:

– Гринев! Бери-ка, голубчик, своих орлов и привези мне Савосину… Кто такая? Да ты должен помнить!.. Да! Найди еще и Деревянникова, он работает в угро. И пошустрее!

Зампред вернулся к папкам. Вот он, список преступлений, приписываемых Гимназисту: «Страховая касса, апрель 1922 года (взяли пятьдесят тысяч руб.); магазин „Ювелир“, апрель 1922 (почти девятнадцать тысяч восемьсот); магазин „Золото России“, июль 1922 (унесли на тридцать тысяч руб.); отделение Банка „Потребкооперации“, октябрь 1922 (взяли сто сорок тысяч)».

Теперь

год 1923-й: «Февраль – налет на броневик с деньгами с убийством инкассатора (куш – девяносто тысяч); май – взлом сейфа в конторе „Товарищества Константиновых“ (по заявлению Т.М. Константинова, украли около тридцати девяти тысяч руб.); август – ограбление квартиры промышленника Судочкина С.С. с убийством его охранника; опять август – инкассатор хлебозавода № 2 убит, забрали сорок одну тысячу рублей (сейф находился в машине, автомобиль взорван, сейф взломан); снова август – обобран на сто тысяч (!) заезжий карточный шулер Мизинчик („хорошо еще, жив остался!“); ноябрь – налет на контору сельхозартели „Круг“ (взяли двадцать две тысячи руб.)».

Этот год, 1924-й: «Март – налет на бронемашину, перевозившую деньги из казино „Парадиз“ в банк, в 7.30 утра (!) (взяли двести тысяч (!!!)».

«Ах, молодец Гимназист! На этом можно и успокоиться!», – подытожил Черногоров. Гимназист ему нравился. И не только дерзостью, но и умом – брал налетчик только деньги и драгоценности, не обременяя себя «быстро засвечивающейся» мануфактурой или антиквариатом. «Потому и живут они на воле так долго, что сторонятся ссучившихся воров и прочего болтливого жулья, через которых легко вычислить сбываемое краденое и их самих. Денежки-то Гимназист прячет, а камешки „старина Фрол“ наверняка таскает барыгам-фармазонщикам [53] в Питер или Москву. Ох, молодцы, ох, умники!»

Черногоров прикинул «доход» банды за два года – выходило более семисот тысяч рублей или около четырнадцати тысяч зарплат высококвалифицированных рабочих, или триста тысяч долларов Североамериканских Соединенных Штатов! «Да они богачи! Даже если пропили и прогуляли половину добычи, все одно – состоятельные ребятки», – невольно восхитился зампред.

В голову ему пришла неожиданная мысль: «А ну как они и не живут здесь вовсе? Приезжают из столицы, грабят и – в обратный путь! Есть у них, скажем, информаторы в различных городах, а бандиты катаются себе на поездах и грабят там и сям. Занятно!» Но тут же мозг пронзила и другая мысль: «А что, если эта банда не криминальная, а политическая? Устраивали же Камо и Коба-Сталин „эксы“ [54] до революции, для нужд партии деньги добывали?!»

Мысли о разбойной романтике вмиг развеялись, Черногоров стал сосредоточен и хмур. «Заговора только не хватало! Третий год в губернии спокойно… Хотя… Заговор – он тоже неплох, в определенном смысле. Его можно по-своему использовать. Заговор что меч – вещь обоюдоострая… А хорошо было бы связать политически окрашенных налетчиков с ворчливой некомсомольской молодежью, с интеллигентами паршивыми, с парочкой биржевых дельцов, да и с белой эмиграцией! Туда же свалить и разную сволочь из партийных кругов». Черногоров крепко задумался над создающейся интригой.

«Однако мне нужно стоять в стороне. Не должно это идти „от Черногорова“. Пусть налетчики погуляют, осмелеют, распояшутся. А раскрыть банду и связать ее с политическими фигурами должен человек чистый, лучше новый. Он и сам-то ничего не будет понимать, если его грамотно направить. Через Гринева, например».

Павел Александрович Гринев был правой рукой Черногорова.

Ненавидели его пуще шефа. «Черногор – тот хоть большевик, рабочей кости, а хлюст Гринюта – белогвардейская мразь, пес цепной», – перешептывались не только обыватели, но и сотрудники ГПУ. Гринев и вправду был когда-то поручиком в деникинской контрразведке. Попался он в руки Черногорову в страшном девятнадцатом, когда белые армии юга России стояли у ворот Москвы. Схватили Гринева чудом – во время внезапного контрнаступления. К бешеному недоумению коллег, Черногоров Гринева не расстрелял. Более того, его даже не пытали черногоровские «дуболомы». Черногоров заперся с Гриневым в кабинете и сидел всю ночь. А утром трибунал оправдал беляка-контрразведчика как «раскаявшегося», и уже вечером тот был в штате «черногорцев».

Гринев стремительно поднимался, выполняя самую черную, но и ответственную работу. Начальство ценило его за преданность и фантастическую работоспособность, а видавших виды «дуболомов» из осклизлых от крови подвалов Павел Александрович поражал неслыханной жестокостью. Горький смех у чекистов вызвала статья Гринева «Былое», опубликованная в губернском альманахе ОГПУ «На страже». Автор писал о застенках белогвардейских контрразведок, о тысячах замученных коммунаров и о справедливости ВЧК. (Статья приурочивалась к 5-летию органов.) Старые чекисты говаривали друзьям: «Упырь-то былой опыт вспоминает! Ему все одно – вешать да убивать, а у белых или у красных – какая для сволочи разница?»

Однако внешне впечатления палача Гринев не производил. Был он симпатичен и хорошо сложен, годков от роду имел не более двадцати восьми, не замечен был ни разу пьяным либо в предосудительных компаниях, недавно обзавелся женой. Неприятными были его глаза – светло-серые, чуть навыкате, неподвижные и пугающие некоей страшной пустотой, за которой ощущалось дыхание смерти.

Во время ленинского призыва Гринева приняли кандидатом в члены партии. Не могли не принять – рекомендацию дал сам Черногоров. На партсобрании он горячо расхваливал Гринева, говорил, что только при Советской власти могут так кардинально меняться люди – проделать путь от врага революции к другу и защитнику всех трудящихся. Кое-кто даже засомневался в дурной репутации Павла Александровича: «Черт его знает, может, парень и вправду перековался? Опять же, кто-нибудь должен выполнять грязную работу», – размышляли партийцы.

Черногоров позвонил и приказал принести кофе. Минут через пять появилась Зинуля, секретарша зампреда, голубоглазая, крепко сбитая красавица-брюнетка лет тридцати.

Все чекисты знали, что Зинуля, или, как ее называли в глаза, Зинаида Сергеевна, – любовница Черногорова с 1920 года. Поговаривали, что подобрал он Зинулю в Крыму, сумел опытным глазом рассмотреть в больной тифом девушке редкую красоту, вывез, отогрел и воспитал «для себя». Зинуля была искренне благодарна Черногорову, в чем не раз признавалась приближенным подругам.

Зампред взял в руки чашечку и полюбовался удаляющимся задом Зинули. Она знала, что он смотрит ей вслед, и перед дверью обернулась – улыбнулась, сверкнув ослепительными белыми зубами.

Отхлебнув кофе, Черногоров в который раз вспомнил о знаменитом разговоре с полпредом ОГПУ Медведем в сентябре 1922 года. Тогда на вопрос своего «шефа»: «Тебе эта сука не надоела?» – Черногоров выдал ответ, ставший афоризмом ГПУ: «Я бы ее, Платон Саввич, держал хотя бы за то, что она дивно умеет готовить кофе. Не говоря уж об иных талантах».

Через полчаса явился Гринев с доставленной гражданкой Савосиной. В кабинет вошла немолодая матрона с важным, презрительно-обиженным выражением лица.

– Что ж это, а? Товарищ начальник! Берут без мандату, без объяснений. Тащут, везут меня, больную женщину. А торговля стоит! Денек-то нынче воскресный, самый базар, – верещала, усаживаясь, доставленная.

Эту дамочку никому в городе не надо было представлять, – все, от мала до велика, знали Марью Ивановну Савосину, королеву базара. В воровском же мире называли ее «Мамочкой», ласково и уважительно.