Чтение онлайн

Рэд понимал, что философские размышления отвлекают его от работы, но он всегда и во всем додумывал свои мысли до конца, не оставляя места неясностям: за то его и ценили в подполье.

— Кому как не нам, серьезно изучавшим историю, знать: сотни и тысячи выходцев из высших классов посвящали себя борьбе за прогресс и революцию. Вся наша теория, в сущности, создана этими блестящими отступниками, ушедшими из лагеря своего класса, чтобы помогать обездоленным. Наши теоретики и вожди вышли из интеллигенции, из предпринимателей, даже из дворян: Марел Карс, Ильич Нелин, Лейк Доброцкий. Сыновья помещиков и дочери губернаторов руководили покушениями на имперских цесарей. Образованнейшие интеллигенты, такие как Анатолий Слунсачарский, подымали уровень культуры масс в Славном Семнадцатом. Миллионеры вроде Саввы Рамозова, Дмитрия Лизодуба или илатьянца Тельфринелли, отдавали на революцию свои огромные состояния… Какая уж тут социальная рознь…

— Может быть, ты думаешь так

потому, что ты и сам выходец из интеллигенции? — усомнился он в себе, и перед его мысленным взором возникло бесконечно дорогое, с добрыми морщинками у cлаз, лицо матери, преподавательницы университета — Может быть, тебе хочется как-то приукрасить образованных людей? Но, с другой стороны — разве следует идеализировать рабочих? Сейчас они в таком положении, что их сознание еще долго придется вытягивать из тьмы невежества и предрассудков. Не льстить надо массе, не опускаться до ее отсталости, а поднимать ее до себя! Ведь это же факт: десятки тысяч простых крестьян и рабочих зачастую были погромщиками и черносотенцами. Один из таких убил железной трубой замечательного революционера Николая Маубана, по кличке «Грач».. Другие в экстазе приветствовали фашиста Хитлера и термидорианского диктатора Слатина. Нет, рабочие не лучше, но и не хуже других участников подполья! И если в нашем обществе, в нашей борьбе мы и проводим какую-то «рознь», «разницу» — то чисто идеологическую. Это разница между правдой и ложью, Добром и Злом. Не мы ее «разожгли» или «выдумали», она существует и без нас. Ведь это простейшая логика! Если лживый мошенник и мерзавец говорит, что дважды два пять, то долг преданного истине, честного человека — утверждать громогласно, что дважды два четыре, вмешаться, не дать мерзавцу обманывать и грабить других, разгромить его идейно, организационно, а если он применяет силу — уничтожить физически.

Лицо Рэда при этих мыслях стало жестким, он вспомнил горящий особняк Туроградского губернатора, яркие боевые операции «Союза Повстанцев»…

— Да, этим наше подполье и занято. Ведь «национальная идея» Медвежутина: культ государства (а оно есть машина подавления!), презрение к простонародью и лишение его социальных прав, религиозное мракобесие, шовинизм, подготовка к войнам за рынки, ненависть к революции и проповедь смирения для бедняков, возрождение всего гнилого, отжившего, патриархального — это ведь и есть самая подлая ложь, прикрывающая грабительство, это ведь и есть само воплощенное Зло, ненавистное и отвратительное для каждого честного человека! И пусть меня ждут любые муки — подумал Рэд — пусть они отправят меня на костер и на плаху, но я никогда не склонюсь перед этим бредом, возвращающим нас в средневековье! Я всю жизнь буду бороться против него, и желать краха, поражения и скорейшей гибели подонкам и тварям, сделавшим идею Зла правящей в Рабсии! — он сжал челюсти, и лицо его побелело от ярости.

Отругав себя за то, что не контролирует мимику вполне (серьезный недостаток для подпольщика!) Рэд тут же обрел прежнее спокойствие и продолжил размышлять — Конечно, если мы боремся в обществе, то наша борьба за Добро отражает интересы угнетенных слоев. В конечно-то счете. Не зря в первую очередь я просмотрел статистику доходов. Для интеллигента нищета — повод возмутиться, для самого бедняка — восстать. Но сейчас, пока нет восстания, а есть заговор горстки прозревших, борьба идет — причем с обеих сторон — через идейных, именно идейных, литературных, политических — представителей разных классов, и принимает форму не схватки рабочих с буржуями, а схватки Добра со Злом. Причем на сторону Добра может встать любой человек, из любой семьи, по любым мотивам. А интеллигент — быстрее и легче остальных. Для этого достаточно одного — чувствовать несправедливость и не мириться с нею. С детства ощущая господство над собой людей неразумных и лживых — в семье ли, в школе, на службе или работе — любое разумное и чувствующее существо бунтует против них! Это проявляется в любой семье, даже в богатой! А от бунта против угнетения в семье — один шаг до нашей идеи универсального и вооруженного Добра. Именно так: вооруженного. Безоружное Добро — обречено.

Ладно, хватит философии. Продолжим изучение данных. Людей набрали множество, да и о городе наши разведчики нарыли много сведений. Воистину: кто владеет информацией — тот владеет ситуацией.

Если подполковник Доброумов посвящал свободное время науке, то Арсений Рытик проводил свои вечера совсем иначе. Закончив биржевые сделки, он спустился на лифте в холл «Башни Света». Посреди огромного вестибюля располагался фонтан, помпезный, увенчанный золоченой статуей Гермеса. Вокруг стояли кресла, рядом с ними — журнальные столики из оргстекла. Рытик выбрал место, позволявшее наблюдать за входом — он опасался прозевать появление в дверях урбоградского мэра, с коим назначил рандеву. Некоторое время Рытик отдыхал

в кресле, лениво пробегая глазами журнал мод. Но моментально вскочил, приветствуя вошедшего — краснощекого толстяка в дорогом костюме и перстнях.

Верхний этаж «Башни Света» был отведен под ресторан для бизнесменов. Однако тамошняя помпезная обстановка, модернистский стиль, громкая музыка и зеркальные стены не прельщали сегодня Рытика.

Для важной встречи с мэром был выбран расположенный поблизости от «Башни» островерхий особняк, облицованный гранитом. Этот корпус ресторана был предназначен для особо важных персон. Биржевик и глава города прошли в зал, мимо стоявших у дверей лакеев в черных старинных сюртуках.

Рытик знал, что мэр, как и другие удачливые выходцы из простых семей, после Реставрации приписал себе аристократическое происхождение. И потому Арсений желал провести беседу в обстановке, льстившей воспаленному самолюбию бывшего спекулянта. Благородная тишина VIP-корпуса, с его панелями из резного дуба и гобеленами, изображавшими рабсийских дворян и генералов, была для предстоящего разговора как нельзя кстати. Толстые шерстяные драпировки, укрепленные на стойках, разгораживали зал на узкие боксы, чтобы в деликатные беседы «хозяев жизни» не мог вмешаться посторонний. Приглушенный свет серебряных люстр создавал дополнительную интимность.

Рытик и глава города вальяжно прошествовали к столу. На белоснежной скатерти сверкали серебряные столовые приборы, стилизованные под старину.

— Видите эту ложку с украшением в виде трилистника? — мэр взял со стола одну из лежащих на столе ложек — Если бы она не была позднейшей подделкой, а действительно относилась к Инглезианской эпохе, то стоила бы около семисот таллеров. Это я вам говорю как старый коллекционер.

Рытик склонил голову в знак почтения к познаниям собеседника. Оправив черный, сшитый на заказ костюм из дорогого сукна, мэр продолжил:

— Да, в древности ложки имели именно такую изогнутую форму, напоминающую плод инжира. А эта шестигранная ручка действительно заканчивалась украшением, или шариком. — мэр положил ложку и сел за стол. Рытик последовал его примеру.

— Я вижу, вы просто влюблены в старинное серебро — доброжелательно улыбнулся Рытик — с удовольствием слушаю рассказы о вашей коллекции.

— Да, внимаете заворожено. И что особенно ценно — без всяких нетактичных вопросов об ее цене — хохотнул мэр — ими меня одолевают мелкие нувориши. Нет, вы не из таких. Но эта искусно украшенная ложка навела меня вот на какую мысль…

— Да, я весь внимание…

— Работы старых ювелиров прекрасны. Так когда же и наши предприниматели смогут поразить качеством мировой рынок? Впрочем, в наш век массового производства было бы глупо требовать от товаров изящества и утонченности. Сейчас в цене практичность. Но не кажется ли вам, что одни лишь биржевые спекуляции — это слишком мелко и ненадежно? Особенно сейчас, под сенью национальной идеологии великого Медвежутина?

Когда мэр произнес фамилию диктатора, лицо Рытика приняло почтительное выражение. Наклонившись чуть вперед, он без лакейской услужливости, но с готовностью ответил:

— Я в последнее время размышляю о том же. Хватит с меня биржевых спекуляций. Все эти игры на скачках индексов — в конечном счете, торговля воздухом. Если последняя афера с акциями пройдет нормально, я планирую вложить деньги в производство.

Открыв супницу, мэр вдохнул аппетитный шампиньоновый запах. На луноподобной физиономии отца города отразилось блаженство. Взяв порцию супа, он с аппетитом зачерпнул несколько ложек, затем помассировал шею пухлой рукой, и насмешливо произнес:

— Все вы, господа хорошие, грозитесь да собираетесь вкладывать деньги в отечественную промышленность. На словах выходит гладко и многообещающе, а на деле? Что-то не торопитесь. Хотя какие вам еще нужны гарантии? Вертикаль власти мы укрепили, обстановка в стране стабильная, никакой оппозиции нет. Ну, — смущенно запнулся мэр — если не считать «Союза повстанцев»… Но мы этих государственных преступников скоро выловим, не сомневайтесь. А так — что вам еще нужно? Рабочие железной рукой принуждены к труду, стачки и забастовки в прошлом, всю эту митинговщину мы обуздали. РСБ навело в стране порядок. Принят новый КЗоТ, так что с профсоюзами у вас проблем не будет. Да и охрана труда особых средств не потребует. Если от работяг потребуются сверхурочные или еще что — вам стоит лишь попросить… По добровольному согласию это теперь допускается. Хоть с утра и до полуночи. А если директор хорошенько просит, дадут они согласие? Добровольно? Или не дадут, как думаете?

— Наверное, все же дадут… — хитро улыбнулся Рытик, отвлекаясь на мгновение от поджаристого мяса по-бугрунски.

— Куда они денутся! — разразился мэр жирным смехом, подымая стопку дорогого коньяку — На моей памяти еще ни разу в таких случаях не отказывали. А если попробуют противиться, РСБ их сразу… за разжигание социальной розни и политический крайнизм… Так что перед вами — зеленый свет. Ведь благо Рабсии — это благо ее лучших людей, а не какой-то там босой шантрапы…

Мэр лихо опрокинул стопку, и сверкнув золотыми коронками, отправил в рот бутерброд с красной икрой.