Путь отмщения
Шрифт:
— Я надеялся раздобыть кое-какие сведения.
Бармен отхлебывает виски, окуная в стакан развесистые усы, и становится похож пастушью собаку, вылезшую из реки.
— Я ищу одного человека в Уикенберге, — продолжаю я. — Его зовут Эйб. — На случай, если за па действительно следили, я решаю, что лучше расспросить про Эйба в Уолнат-Грове. Здесь, вероятнее всего, обойдется без последствий, а в густонаселенном Уикенберге повсюду лишние уши.
— Эйб? — повторяет бармен, как попугай. — Джози, ты ведь знаешь Эйба?
Толстуха обрывает пение, а ее компаньон перестает терзать клавиши.
— Не
Клод снова ударяет по клавишам, и все трое начинают выть, как койоты.
— Я приехал в город не песни распевать, — говорю я. Точнее, ору, пытаясь перекричать их вопли. — Мне нужен Эйб.
Джози спрыгивает с пианино, и пол содрогается, как при небольшом землетрясении. Пока она неспешным шагом направляется ко мне, в голове проносится предательская мысль: если эта дамочка плюхнется ко мне на колени, задавит насмерть.
— Ты самый хорошенький мальчишка из всех, что проезжали через наш город за последние десять лет, — заявляет толстуха, оглядывая меня с головы до пят.
Я мысленно чертыхаюсь: для парня у меня слишком нежное лицо, и с этим срочно нужно что-то делать — скажем, вымазаться грязью или нанести парочку порезов, будто от бритья. А еще, замечаю я себе на будущее, нужно говорить низким глухим голосом.
— Если поцелуешь, может, я и вспомню, где живет Эйб. — И Джози подставляет мне щеку.
— А может, вы сильно переоцениваете мое желание его разыскать. — Я отворачиваюсь, и мужчины в углу радостно улюлюкают.
Джози смеется глубоким грудным смехом.
— Господи, мальчик, давненько мне не давали от ворот поворот.
— Вот теперь я, пожалуй, выпью, — говорю я бармену.
Он молча наливает. Похоже, обстановка накаляется.
— Как я слыхала, Эйб по-прежнему обретается на окраине Уикенберга, — говорит Джози. — У него ранчо прямо на въезде в город, не пропустишь. Клод! Эй, Клод! Давай сначала, — требует она и затягивает: — О, темнокожая Рози…
Клод подхватывает мелодию на пианино.
— Роза Алабамы… — пронзительно завывает трио.
— Да тут целый концерт для вас одного, — замечаю я бармену.
Он фыркает и опрокидывает в глотку еще порцию виски.
— Допустим, я пытаюсь нагнать знакомого, — осторожно начинаю я.
— Эйба. Мы уже поняли.
— Нет, другого. Скорее всего, он проезжал здесь вчера с компанией приятелей. У него еще шрам под правым глазом.
Клод берет фальшивую ноту, и песня у меня за спиной резко обрывается. Выражение лица у бармена становится таким кислым, будто я ткнула ему под нос револьвер. Он тянется рукой под стойку и достает дробовик, словно и правда увидал мой кольт.
— Давай-ка вон отсюда. — Он указывает дулом на дверь.
Я поднимаю руки вверх:
— Но я даже не расплатился за выпивку.
— Неважно. Катись. Здесь вашей братии не рады.
— Нашей братии?
— «Всадникам розы», — поясняет он. — А теперь считаю до десяти: или ты выходишь в эту дверь, или я угощу тебя свинцовой сливой.
Он начинает отсчет, и я пячусь к двери, сохраняя спокойствие. Приподнимаю шляпу и киваю Джози, которая таращится на меня из угла.
— Благодарю за концерт, мисс, — говорю я. Потом
вылетаю из салуна и запрыгиваю в седло.Бармен и певческое трио выходят на улицу проводить меня, и хотя в спину мне направлено дуло дробовика, я не могу сдержать торжествующей ухмылки.
Потому что мой так называемый друг проезжал этой дорогой, и теперь у банды появилось название.
Я еще на шаг ближе к тому, чтобы выследить трусливые задницы убийц па и отправить всю их компанию в преисподнюю.
Отъехав от Уолнат-Грова на пять миль, я понимаю, что дела мои плохи.
Небо на глазах бледнеет, теряя краски, а до Уикенберга еще миль двадцать. Ночевать придется под открытым небом.
Я еду верхом, пока не нахожу маленький овраг, со всех сторон окруженный зарослями кустарника и опунции. Увожу лошадей с тропы, обматываю поводья вокруг ветки низенького мескитового дерева, а сама бегом возвращаюсь назад и осматриваю место будущего привала с дороги. Белые уши Сильви все-таки торчат над зарослями, но кто взглянет в эту сторону ночью, в полной темноте? Я буду спать на земле, с дороги меня не увидят.
Развожу костерок, жую вяленое мясо и мысленно возвращаюсь к тому, что сказал бармен. «Всадники розы».
Видимо, это молодчики Уэйлана Роуза; дурная слава бежит впереди них еще с тех времен, когда они совершали налеты на почтовые дилижансы по всему Нью-Мексико. Когда в Аризоне тут и там начали появляться золотодобывающие шахты, банда перекочевала к западу и теперь моталась по дорогам между шахтерскими городками, выслеживая и грабя казенные дилижансы, которые перевозили золотую руду. Я однажды слышала, как Мулвенон жаловался на Роуза, хотя в Прескотте бум золотой лихорадки пришелся на прошлое десятилетие и давно закончился. Я тереблю нижнюю губу и раздумываю, что могло заставить Роуза бросить привычные маршруты и устремиться на север, к моему отцу.
Прежде чем улечься, я разбрасываю угли костра, чтобы они погасли задолго до темноты. К вечеру становится прохладно, и я, завернувшись в одеяло, наблюдаю, как летучие мыши, еле видимые в сумерках, расчерчивают своими полетами темное небо. Оно такое огромное, что в него можно нырнуть с головой.
Вокруг тихо, но это не та тишина, к которой я привыкла. Пока па был жив, его голос провожал меня каждый вечер. «Сладких снов, Кэти», — говорил он и закрывал скрипучую дверь моей спальни. После этого я всегда легко засыпала. Но без папиных слов меня окружает только пустота: огромное небо, огромные пространства и огромная, бесконечная прерия.
«Сладких снов, Кэти, — говорю я себе. — Сладких снов».
Потом накрываю лицо стетсоном и жду, пока придет забытье.
Я просыпаюсь от шороха в кустах.
Резко распахнув глаза, тянусь за ружьем, но оно запуталось в одеяле, и сразу его не вытащить. Я не хочу лишнего шума, поэтому тихонько достаю револьвер, изо всех сил напрягая слух. И снова те же звуки: кто-то ворчит и продирается сквозь кусты в нескольких шагах от меня. Я медленно сдвигаю шляпу на макушку и даю глазам привыкнуть к темноте.