Чтение онлайн

— Мрачная картина.

— Зато русло истории не имеет крутых поворотов. Не имело. Пока я со своими летучими судами не подправил баланс сил. И то… знаешь, насколько сложно оказалось набирать здесь сообразительных парней в судовые команды? Приходится нагло сманивать: все подходящие по требованиям уже неплохо пристроены.

— Ты это проверял?

Разумеется, я говорила не только о наличии потенциальных сотрудников, свободных и сообразительных. И Устэр меня понял:

— Нет. Ничего я не проверял. Вообще, пока ты не появилась, я словно спал. Не задавался такими вот абстрактными вопросами… просто жил. Двигал карьеру, изобретал,

пробивал, убеждал… а ты сама как, не чувствуешь ничего подозрительного в этом плане? Тебя местный, так сказать, эфир не… подтормаживает?

— Нет. Не чувствую. По крайней мере, пока. Хотя заметить такое торможение, должно быть, непросто. А может, для проявления эффекта отупления нужно какое-то время?

— Может, и так…

Я повертела высказанную гипотезу на изгиб и растяжение.

— Знаешь, ученик, мне это не нравится. Но это, увы, логично. Если есть континуумы с ограничением глубины доступного пси, должны быть и такие вот миры… с ограничителем на сложность мышления. Или, — медленно добавила я, — даже не ограничителем…

— А чем тогда?

— Лекалом. Тем, что задаёт мыслительной активности определённый… профиль. Образец. Направление. Сейчас я вспоминаю приём, и просто диву даюсь: ведь ни одного безвкусного костюма! Ни одного по-настоящему вульгарного украшения! Даже жесты… всё красиво. Гармонично. Так безотчётно выверено, словно тут каждый посещал танцмейстера.

— Я устраивал приём не для забойщиков скота и не для плотогонов. Очень может быть, что среди присутствовавших действительно не было таких, кто не посещал уроки танцев.

— И все оказались способными учениками? Но ладно. Скажи: а горожанки тоже брали соответствующие уроки? А уличные мальчишки?

— Твоя правда. Клянусь Светом! Где были мои глаза все эти годы? Ведь я ни разу не видел здесь даже НИ ОДНОЙ СУТУЛОЙ СПИНЫ!

— Трудно заметить то, чего не хватает в привычной картине.

— Эйрас, это не оправдание. Это просто…

— Это просто свойство Риллоана. Уж не думаешь ли ты, что способен игнорировать правила, установленные демиургами? И не забудь, что тебе было гораздо сложнее смотреть на этот мир со стороны. Ты ведь пользовался искусством воплощений.

— А ты появилась "на маяк". Точно. Значит, и здесь можно думать по-настоящему!

— Конечно. Правила демиургов нельзя игнорировать, но их можно обходить. Как любые правила вообще. Тебе ли не знать?

— Послушай, — сказал Устэр решительно, — а призови-ка меня "на маяк". Я тоже хочу посмотреть на ставшее привычным со стороны!

— Ты уверен, что хочешь этого прямо сейчас?

— А чего тянуть? У тебя есть куча моего барахла для использования в качестве якорей. Весь особняк, не говоря уже о лаборатории!

Я напомнила:

— Кровь — наилучший якорь.

— Да пожалуйста!

Устэр подхватил со столика пустой бокал, коротким бытовым заклинанием очистил его от засохших остатков вина, взрезал "призрачным лезвием" мякоть левой ладони и нацедил в бокал пару глотков крови.

— Держи. Я пошёл.

После чего исчез из Риллоана с отработанной лёгкостью.

Отработанной? "У нас", на Больших Равнинах, прошло чуть больше месяца, но здесь для него пролетело шесть лет…

Для членов Группы, к каковым Устэр теперь относится тоже, время и растяжимо, и относительно. Шесть лет могли обернуться хоть считанными минутами, хоть мелькающими мимо столетиями, стоило немного подправить граничные условия воплощения.

Вот последовательность

воплощений менять по-настоящему сложно. Исправить случившееся, воплотившись ДО уже имевшего место воплощения, не получается. Законы металогики запрещают. Хотя… если внести коррекцию при помощи Бесконечного наречия…

Перспективная мысль. Но не ко времени. Я повертела в руках бокал.

— Эльи Эннелия, входите! Один разговор окончен, пора начать другой… — никакого результата. Тогда я слегка повысила голос и отбросила изящную вежливость, как ветошь. — Не заставляй меня прибегать к силе. Мы с твоим мужем знали, что ты подслушивала.

Эльи вплыла в гостиную, словно не шла по собственному особняку, а восходила на эшафот.

…Да. Вот уж чем никогда не отличалась, так это природной красотой. Я стройна (то есть, в недоброжелательных глазах, либо "худа", либо — и это ещё определение из мягких — "жилиста"). Я двигаюсь с грацией не танцовщицы, а бойца. Этакая особая плавно-порывистая мягкость живой пружины, как у существа, в любую секунду (нет, долю секунды!) готового упасть с высоты вдвое большей, чем собственный рост, и скользить дальше, как ни в чём не бывало. Но на этом мои внешние достоинства, увы, исчерпываются. А вот Эннелия… о, Эннелия!

Огромные ореховые глаза. Очень тёплые, очень живые. Волосы вьются по плечам, падают на спину и на грудь — густые, длинные, ухоженные, живо напоминающие своим оттенком о благородном блеске золота. Лицо плавно заостряется книзу; губы полные, но без чрезмерности; нос (а вернее, носик) слегка вздёрнутый, с тонко вылепленными крыльями. Скулы… брови… ресницы… будь хоть трижды недоброжелателен, изъяна не найдёшь! А фигура? Боги, да девять из десяти тральгимских кумушек, не признаваясь о том вслух, вырезали бы полгорода, чтобы заполучить такую фигуру! Я не мужчина, но я знаю о мужских фантазиях достаточно, чтобы распознать воплощённый идеал, равно подходящий как слюнявому подростку, так и более зрелому мужу, уже живущему собственным домом. Гибкая талия… безупречная грудь… точёная шея и нежные плечи в вырезе бального платья… целомудренно скрытые подолом ноги наверняка соответствуют тому, что мода считает возможным демонстрировать открыто.

Можно было бы утешиться, достанься все эти сокровища пустышке, не способной толком распорядиться ими — грубой, нагловатой, примитивной клуше. Но нет! Ни легчайшего намёка на вульгарность. Манеры, осанка, подбор украшений к платью, ненавязчивый аромат дорогих духов…

Общий вердикт может быть только один: десять из десяти. Безупречно.

"Прах и пепел, у моего мужа отличный вкус!"

Меж тем молчание уже ощутимо затянулось. Эннелия, не выдержав моего взгляда (ха!), давно потупила свои очаровательные ореховые глазки и понемногу начинала трепетать. Чему весьма способствовал бокал в моей руке, на треть наполненный кровью.

— Много ли ты поняла из подслушанного, дитя?

Ореховые глазки снова — почти дерзко — поднимаются навстречу чёрным глазам.

— Я действительно была бы дурой, если бы призналась, не так ли?

— Отлично! — Я улыбнулась прекрасной эльи с уверенным безразличием сытой львицы. — И очень скверно. Сильвезий был прав: ему нет прощения.

— Простите?

— Оставь. Хоть ты не проси прощения через две фразы на третью! Тебе это не идёт!

— Я постараюсь.

— Старайся, — сказала я предельно серьёзно. — Это самое главное: стараться. И не бойся ошибок. Бояться надо иного…