Чтение онлайн

Его изящно изогнутые брови взметнулись, будто навстречу брату, и он заговорил, указывая на эти полоски бумаги:

– Вот два листочка, посмотри. Магыш пишет: «Дни и ночи я провожу в мучительной тоске по тебе. Твоя маленькая дочка Рахиля уже начала ходить. Она растет, расцветает, словно тюльпан весной. Посмотри на эти два листочка: один - Рахиля, другой - я».

Ноздри Абиша нервно затрепетали, слезы навернулись на его глаза, он больше не мог говорить, хотел отвернуться к стене, но, не в силах справиться с собственным телом, лишь повернул голову на подушке. Тихо прошептал, глядя в стену:

– Желтая, пожелтевшая от тоски, - это Магыш,

а красная -цветущая маленькая Рахиля.

Магаш понял: его брат снова угодил в провал глухой печали, а такое всегда случалось с ним, когда он думал о своей семье, и весело напомнил Абишу, что, кроме этого письма, есть еще и другие, где были и приятные вести, и шутки.

Абиш и вправду полез под подушку после этих слов, но не письма друзей - Дармена, Какитая - извлекли на свет его тонкие немощные руки, а послания отца, вчерашнее и предыдущее, которые он перечитывал по нескольку раз в день. Тихим голосом он прочитал стихи из обоих писем, затем проговорил задумчиво:

– Ага, похоже, сильно напуган, потому и взмолился Аллаху... Пишет, как обыкновенный богобоязненный мусульманин. Молит Бога, чтобы тот спас его от страха. Может, человек всегда молит Бога, если теряет надежду? Понимаешь?

Абиш умолк, похоже, и не ожидая ответа, затем заговорил, но лишь для того, чтобы спросить кумыса. Магаш обернулся быстро, зная, что теперь для больного кумыс не просто питье, но и единственная еда. Сделав два-три глотка, Абиш вернул чашку и заговорил снова, наверное, успев обдумать свою тайную, недосказанную мысль:

– Вот что гнетет меня больше всего! Ведь отец все свои надежды связывал со мной. Воспитал, выучил. Всегда радовался при редких встречах, когда видел, что я опять чего-то достиг. Говорил: «Нет у меня иной мечты, только бы вышел ты в люди, выучился, честно стал служить во благо своего народа». Вот, что мне горше всякого яда! Не оправдал я надежды отца.

Крупные, частые слезы покатились по щекам больного, заплакал и Магаш, беззвучно, закрываясь платком, чтобы не показать Абишу свое горестное лицо.

Прошло несколько дней, и самыми значительными событиями за это время были письма, которые снова пришли из Семипалатинска и родного аула. Магаш написал ответы - и от себя, и от Абиша. Больной все реже поднимал голову с подушки. Худой и бледный, он лежал навзничь, глубоко вдавленный в пуховую перину.

Сегодня в просторной комнате не было посторонних. Магаш сидел у окна за высоким столом и что-то писал, уже заполнив неровными строками весь лист донизу.

День выдался светлым, ярким. Алматинская зима подходила к концу, о чем беспрерывным карканьем возвещали вороны на голых ветвях тополей. Над этими стройными, огромными, изо всей силы стремящимися ввысь деревьями сияло светлое чистое небо. Под яркими лучами солнца играли дети, с улицы доносились их звонкие голоса.

Двое прохожих промелькнули за окном, из обрывка их разговора стало ясно, что сегодня большой праздник. Тут, будто в подтверждение их слов, где-то неподалеку развернулась гармонь, послышался звон медных колокольцев. По улице проехали нарядные сани, за ними еще... Резвые кони с красными, зелеными лентами в гривах, хвостах бодро тянули сани, убранные коврами, и вместе с ними мимо проносились песни, переливы гармони, радостный смех.

Таков был этот шумный, праздничный мир за окном, а здесь, в сумеречной комнате, томился смертельно больной человек, лежа на узкой кровати в углу, и его младший брат, которого ничто не могло отвлечь, сидел за столом

и писал стихи. Он лишь едва приподнял голову, исподлобья взглянув за окно, где пронеслась цветистая здоровая жизнь, и вновь обратился к своим печальным думам о брате - самой близкой ему душе, к своей белой бумаге - единственному верному собеседнику. Быстро написав несколько последних строк, он с шумным вздохом откинулся на спинку стула.

Абиш уже давно лежал в ровном молчании, будто забывшись, но это было не так: мысль его напряженно работала, просто он не хотел мешать брату. Теперь же он подал голос, но Магаш, глубоко задумавшийся, не сразу услышал его.

– Дай мне!
– шепотом, но все же повелительно произнес Абиш, протягивая тонкую руку.
– Вижу, что завершил свои стихи. Дай посмотреть.

Магаш смутился: он писал не о чем-нибудь, а о болезни брата, и показать ему эти стихи не решался. Как отнесется больной к строкам, что отражают сторонний взгляд на него самого? Но и не дать тоже нельзя, - этим он обидит его. Абиш хорошо понимал суть волнения своего младшего брата.

– Не бойся, - сказал он.
– Тяжелее мне уже не станет. Давайка сюда, ты же ведь всегда был честен со мной! Только сначала принеси мне чуток кумысу.

Магаш вышел и вернулся с полной чашей, Абиш отпил немного, увлажнив горло. Пошутил, принимая стихи из рук брата, правда, улыбался он уже через силу:

– И что же там сочинил про меня мой Магатай, который того и гляди станет великим акыном?

Магаш подошел и смиренно сел рядом, облокотившись о край постели. Абиш расправил лист бумаги своими белыми костлявыми пальцами и принялся читать...

Сижу у ложа больного, И горькая дума со мной. Он кашляет - снова и снова, Он трудно дышит, больной. И в сердце моем отдается Кашель его глухой, Когда за грудь он берется Прозрачной своей рукой. Мужественно, как воин, Встретился он с бедой: Взгляд, как всегда, спокоен, Взгляд, как всегда, прямой... А в доме все гуще тени. И, стиснув ладони рук, Он молит об избавленье От нестерпимых мук57.

Прочитав эти строки, Абиш долго лежал в глубоком молчании, то ли с мыслями собираясь, то ли с силами. Наконец, не отрывая взгляда от Магаша, тихо заговорил:

– Сколько стихов родилось из-за моей болезни. В родном крае писали отец, Дармен, Какитай, здесь - ты. Но не горе должно навевать стихи, а радость! Вот какие я желал бы услышать стихи! Передай мои слова отцу. Я часто говорил ему об этом, и сейчас повторю...

Сказав так, Абиш опять надолго замолчал, затем снова вернулся к тому же разговору, но уже более тщательно взвешивая слова:

– Вижу я по стихам, что пишете вы, молодые, как все вы даровиты и, пожалуй, станете настоящими акынами. Да и пишете вы особенно, подобных стихов никогда прежде не знали наши акыны, разве не так?

Магаш не ответил: он весь был во внимании, слушая брата. Полежав недолго в молчании, тот сам разрешил свой вопрос:

– Эти стихи похожи на сочинения русских поэтов, и научил вас этому отец. Ему же помогло оседлать крылатого коня именно русское искусство, оно подняло отца на вершину, возвысило, вывело на свет! И всем вам надо бы обратить свои взоры на Россию, быть вместе с русскими. Я многих видел в Петербурге, в Москве. Только послушать, о чем говорят русские - одна надежда и вера в радужное, чуть ли не райское будущее. И Павлов в это верит, прислушайся к нему. А если народ верит, то так оно и будет!