Чтение онлайн

Далее пошли не такие ровные улицы - Гурде, Нарымская, Сергиопольская, Розовая, - их ямы и колдобины пронеслись под полозьями саней с шумом и грохотом. Осталось только повернуть направо - по Старокладбищенской, далее - в низину, туда, где и стоял дом старика Абсамета, конечная цель этого недолгого путешествия...

Казахи Северной Арки почитали иноходцев не больше, чем скаковых лошадей. Здесь же, на юге, иноходцы ценятся гораздо выше, и чуть ли не каждый второй стремится заиметь себе такого коня. Этот гнедой попался джигитам по особому случаю и, вспоминая об этом, Майкан был благодарен и судьбе, и хозяину коня.

Добравшись в начале зимы до Алматы, джигиты решили купить крепкого упитанного

коня под сани, чтобы ездить по городу, поскольку их собственные лошади, взятые в Семипалатинске, изрядно исхудали в дальней дороге. Едва они приехали на скотный базар, что у Никольской церкви, как к ним сразу подошел человек. Оказалось, что его зовут Дат, и он уже наслышан об их приезде, поэтому сам и разыскал их в толчее. Дат, подобно многим здешним людям, знал Абая и готов был помочь его близким родственникам.

Слухи, как это всегда бывает, летят впереди людей: Дату было известно, что любимый сын знаменитого акына тяжело болен и попал в лазарет, а его младший брат, посланный Абаем, приехал в Алматы.

– Не ищите коня на базаре!
– сказал Дат.
– К чему торговаться, покупая скотину у незнакомого человека? Слышал я, что вы остановились в доме Абсамета, он тоже близкий мне человек, мой друг. Пойдемте-ка сейчас к нему.

Вскоре все трое поскакали обратно, а Дат продолжал говорить, уже по дороге:

– Голубчик Магаш, ты младше меня, приходишься мне как бы братишкой! Не должен сын самого Абая искать коня на базаре. Думаю, об этом мы поговорим в доме Абсамета.

Войдя в дом и посидев за дастарханом, Дат вывел Магаша во двор, где стоял его гнедой. И тут же подарил Магашу коня, вместе со всей упряжью, сняв только седло.

– Можешь увозить его в родные края. Стоит он немало - как кун за какую-нибудь убитую вдову. Передай Абаю-ага, мол, это подарок от одного сына Старшего жуза.

Вот какова была история иноходца, который, управляемый Майканом, привез сейчас доктора Фидлера в дом Абсамета.

Пробыв возле Абиша около часа, доктор так и не смог сообщить ничего утешительного. За последние три-четыре дня в состоянии больного произошли некоторые перемены, но не в лучшую сторону. Фидлер с грустью сказал, что эта болезнь сильнее самой медицины, всех знаний и возможностей врача.

Абиш слабел с каждым днем, жизнь покидала его медленно и неотвратимо... Какая же это несправедливость, что уходил столь молодой человек, угасала такая умная, красивая душа! Фидлер тяжело переживал это несчастье, он был не только врачом, но и сокровенным другом больного. Абиш делился с ним самыми глубокими своими переживаниями. Сейчас, едва врач склонился над его постелью, Абиш сказал ему, что теперь, когда в Алматы приехали близкие, когда он получает письма из дома, его одиночество кажется ему еще более тяжелым, тоска по родному очагу - почти непереносимой.

– Есть у меня одна мечта: продержаться хоть до весны, -тихо сказал он.
– Полюбоваться теплыми деньками. Или же, чего еще больше хочу - добраться до родных мест, а там и умереть не страшно.

Появление в городе близких людей, разумеется, не излечило Абиша, но при них он прибодрился, развеялся, и Фидлер разрешил ему покинуть лазарет и полечиться какое-то время в домашних условиях, взяв на себя обязательство посещать больного раз в три дня.

Доктор сам присутствовал при переезде, распорядился освободить для больного самую просторную, светлую комнату и прочь вынести все предметы домашнего обихода, на которых оседала пыль: тускиизы, ковры, сырмаки, текеметы... Благотворным фактором был кумыс, которого не могла предоставить больница. Об этом позаботился уже Абсамет: специально для дойки он взял трех яловых кобыл и держал их на своем дворе. Доктор, конечно, выписывал рецепты на лекарства,

но помощь от них была небольшой. Постоянно наблюдая за больным, он не уставал напоминать домочадцам о лечебных процедурах, мерах по уходу и питанию больного.

Лев Николаевич не сразу ответил на слова Абиша, которые тот назвал своей мечтой. Посмотрев в окно, Фидлер глубоко задумался. Его серые проницательные глаза, светящиеся недюжинным умом, слишком большие для лица старика, как-то сразу погрустнели, и он отвел их в сторону, упершись рассеянным взглядом в окно.

Небо было пасмурным, над горизонтом неподвижно стояли плотные серые тучи, вываливая на городские крыши медленный, отвесно падающий снег. Голые стволы деревьев казались глубоко черными, в замысловатом переплетении ветвей, давно лишенных листвы, грезился какой-то запутанный лабиринт, откуда нет - и не может быть выхода. Все это навевало тоску, будто бы сама природа давно и тяжело больна.

Надежда была призрачной, лекарства бессильными. Льва Николаевича охватил мучительный, совершенно не оправданный стыд, происходящий от его врачебной беспомощности. Но разве можно сказать правду этому хрупкому, надломленному болезнью человеку? Он отвел взгляд от окна, слабо улыбнулся Абишу, проговорил:

– Ничего, Габдрахим, и лета дождетесь, и в родные края поедете! Вот потеплеет, и поедете... Ранней весной, когда еще не будет пыли на дорогах. Медленным ходом, спокойно поедете, под присмотром друзей. Так и доедете до родных мест!

Фидлер почувствовал, как неловко прозвучали его собственные слова. Надо было сказать проще, естественнее, как бы между прочим, чтобы Абиш поверил ему. Доктор давно уже понял, что посещает больного не столько ради самого лечения, которое бессмысленно, сколько для того, чтобы ободрить его, утешить. Да и еще есть резон: не сам врач, так молва о нем поддержит в больном надежду - ведь это Фидлер, легендарный, просто чародей, а не доктор! И, раз он сюда ходит, значит - вылечит.

Вот уже пятнадцать лет он врачевал в этом маленьком городе, поднимая на ноги старых и молодых, мужчин и женщин. Были и случаи, когда он вырывал людей прямо из рук смерти, вылечивая, казалось бы, безнадежно больных. Здесь, в глуши, катастрофически не хватало эскулапов разного профиля, поэтому Фидлеру пришлось практиковать лечение почти всех болезней, проводить сложнейшие хирургические операции. Однако в отношении болезни Абиша он оказался бессилен, и это терзало и мучило его. Приходя сюда регулярно, он возвращался в госпиталь расстроенный и удрученный.

Если с самим Абишем, безнадежно больным, Лев Николаевич не мог быть откровенным, скрывая от него страшную правду, что вполне понятно для врача, то лукавить с Магашем уже не мог и не хотел. Хотя он и видел на утонченном, приятном лице этого юноши выражение тяжелого горя, мог бы попытаться как-то и успокоить его, но честный, открытый характером Фидлер предпочел сказать, уходя:

– Ничем не могу утешить вас, голубчик мой! Не радует меня состояние Габдрахима. Ничего не могу поделать. Ничего.

После визита доктора Фидлера близкие Абиша остались в еще большей тревоге. Магаш проводил его из дома во двор, усадил в сани, Майкан вскочил на козлы и хлестнул гнедого камчой, сани понеслись... Магаш вернулся назад. Абиш лежал с письмом в руках, близко держа перед глазами развернутый листок. Еще несколько писем, полученных на днях, белели на одеяле.

Абиш всегда хранил под подушкой письма из родного края, порой перечитывая, порой просто разглядывая, размышляя. Это было письмо из аула, от Магрипы. В конверт она положила две чистые полоски бумаги - желтую и красную. Абиш прижал их к своим тонким бескровным губам. Когда вошел Магаш, он притворился, что просто перечитывает письмо.