Прятки
Шрифт:
Еще одна вещь, которую я скрывал от Джейса, и я до сих пор не знаю, почему я это делал, — это то, что я каждый день с тех пор, как мы начали это, я врываюсь в его комнату, чтобы продолжить нашу шахматную партию. И я определенно не говорил ему, как Майлз каждый раз, когда возвращается в свою комнату, сразу смотрит на шахматный набор и как он улыбается, когда видит, что я там был.
Я перестаю ходить по комнате, когда мой телефон пищит, и я слишком нетерпелив, когда открываю приложение, которое управляет камерами в его комнате, и вижу, что он повернул статую так,
Его нет в кадре, но это не мешает мне поспешить к компьютеру, чтобы посмотреть трансляцию на большом экране.
Я только усаживаюсь в кресло, как он появляется в кадре и садится на кровать. На нем футболка с надписью «Not Today, Satan» и старые спортивные штаны. Его аккуратно причесанные волосы выглядят влажными, как будто он только что вышел из душа, а щеки покраснели.
— Ты смотришь? — нервно спрашивает он и подтягивает ноги, чтобы сидеть на кровати по-турецки. — Я имею в виду, ты смотришь прямо сейчас?
Я нажимаю кнопку паники.
Уголки его губ поднимаются в улыбке, но она не доходит до глаз.
— Это все действительно хреново. — Он делает паузу и выдыхает, его плечи опускаются, и он как будто сжимается в себе. — Но мне действительно нужно с кем-то поговорить, а у меня нет никого, с кем я мог бы поговорить об этом. — Он опускает глаза, и его щеки еще больше краснеют. — Прости. Я не должен был этого делать.
Я уже нажимаю на кнопку микрофона, когда он протягивает руку к статуэтке, как будто собирается снова ее перевернуть.
— Что случилось? — спрашиваю я.
Он замирает, затем медленно опускает руку, и осторожное выражение надежды заменяет совершенно разбитое выражение, которое побудило меня так быстро ответить ему.
— Прости, — повторяет он. — Я знаю, что это глупо, и я не должен был этого делать, но…
— Сделай глубокий вдох.
Он немедленно подчиняется, и у меня сжимается желудок и грудь от того, что он даже не задумываясь сделал то, что я сказал.
— Теперь расскажи мне, что происходит, — говорю я, когда он выдыхает.
— Я… боюсь. — Он сглатывает, его горло работает, и его кадык подпрыгивает так, что это странно привлекательно.
— Почему ты боишься? — подталкиваю я его, когда он не продолжает.
— Я не знаю, насколько ты знаешь о моей жизни и о том, что происходит, и я не имею понятия, как ты в это вовлечен, но мое чутье подсказывает мне, что ты не тот, о ком мне нужно беспокоиться. — Он смотрит в камеру сквозь ресницы.
У любого другого это выглядело бы кокетливо или флиртующе, но я вижу страх и сомнение в его взгляде.
— Твое чутье не подводит тебя, — говорю я ему. — Я не тот человек, о котором тебе стоит беспокоиться.
Он выдыхает и поднимает глаза к потолку, а все его тело расслабляется, как будто он почувствовал облегчение.
— Хочешь рассказать мне, почему ты боишься? — спрашиваю я.
— И да и нет. — Он издает небольшое фырканье, которое можно принять за смех, но в нем нет ни капли юмора. — Да, потому что мне нужно с кем-то поговорить, пока я не сошел с ума окончательно, но нет, потому что тогда ты узнаешь, насколько
я испорчен. — Он морщит лоб так, что это выглядит слишком мило. — Но, с другой стороны, ты и так знаешь, насколько я испорчен, учитывая то, чем мы занимаемся. — Он качает головой, как будто физически отряхивает себя от своих мыслей, и сосредотачивается на камере. — Но если я расскажу тебе, что еще происходит, то ты узнаешь, что я сделал.— Поможет ли, если я скажу тебе, что что бы ты мне ни рассказал, я не буду тебя осуждать?
На этот раз он слегка улыбается, когда выдыхает смешок.
— Да, ты так говоришь сейчас, но я сильно сомневаюсь, что это будет правдой, если я тебе это расскажу.
— Ты так думаешь, но помнишь, как я сказал тебе, что я злодей между нами?
Он кивает, на его лице отражается любопытство.
— Это потому, что я такой. Я не способен судить тебя, поэтому, если ты расскажешь мне, что тебя пугает, я выслушаю и помогу, если ты захочешь, но я не буду судить.
— Как это возможно? — Он наклоняет голову в сторону. — Как ты можешь быть не способен судить меня?
Я откидываюсь на спинку кресла. Я не должен ему этого говорить, и я пересекаю черту, за которую не смогу вернуться, если сделаю это, но этого все равно недостаточно, чтобы остановить меня.
— Потому что я так устроен.
Он хмурится и наклоняет голову набок.
— Что?
— Ты слышал о антисоциальном расстройстве личности?
Он медленно кивает, затем его глаза расширяются, и он, кажется, начинает понимать.
— Ты понимаешь, как это работает?
Он снова кивает, но за первоначальным удивлением у него проглядывает что-то, подозрительно похожее на интерес.
— Я не эксперт, но я уверен, что знаю основы.
Он поднимает руку, но быстро опускает ее.
— Давай, — говорю я ему. — Посмотри в интернете.
— Откуда ты знал, что я собирался это сделать? — Он достает телефон из кармана и разблокирует его.
— По твоей руке, — говорю я ему. — Ты потянулся за телефоном и остановился.
— Ты это заметил, да? — Он улыбается и смотрит на свой телефон, набирая что-то на экране.
— Я довольно наблюдательный.
Он фыркает от смеха.
— Сказал преследователь.
Я молчу, пока он сосредоточенно смотрит на экран, его глаза бегают по тексту.
Когда он поднимает глаза, его выражение лица любопытное, а не испуганное или настороженное, как я ожидал.
— Так тебе поставили этот диагноз, и это не одна из тех самодиагностик, которые люди ставят себе сами?
— Мне поставили диагноз, — говорю я ему. — Но его нет ни в одной из моих записей или медицинских карт.
— Я предполагаю, что это было сделано специально?
— Моя семья посчитала, что лучше не записывать это в документах.
— Это имеет смысл, — размышляет он. — Так тебя считают психопатом или социопатом?
— Психопатом, — отвечаю я. — Но я никогда не вписывался ни в одну из этих категорий.
— Правда? — Он снова смотрит на свой телефон. — Ты таким родился или это из-за травмы или чего-то подобного?