Чтение онлайн

Стоп, — сказал я себе, — а как же уже готовое название, результат мозгового штурма сотоварищей в лице нечистой силы и Никитина, но вспомнил улыбку Петьки Сапожникова и его, как мне теперь снова показалось, гениальную фразу, сказанную по поводу: роман может быть о чем угодно. Я засмеялся, посмотрел на стену в районе сломанного принтера чуть выше монитора и скорчил рожу. Открыл текстовый файл, девственная белизна страницы еще больше воодушевила меня, посмеиваясь, в творческом запале я протянул руки к клавиатуре и вдруг осознал, что возбужденный рой слов исчез, в голове зазвенела тревожная пустота, следом за ней заявилась пугающая тишина и только часы на стене издавали звук — стрелки безразлично шли по кругу, спотыкаясь каждую секунду.

Мыслей не было или они проносились с такой скоростью, что ни одну из них я не смог идентифицировать. Понимая, что сидеть перед монитором и тупо смотреть на белый лист виртуальной бумаги можно необыкновенно долго, хоть до вечернего пришествия, то бишь явления жены с работы, когда мне уж точно не выдавить из себя ни строчки, хоть извилины выжимай, я решил пойти на хитрость. Закрыл глаза, занес руки над клавиатурой, как пианист над черно-белыми клавишами инструмента и ткнул наобум указательным пальцем в первую попавшуюся букву, рассчитывая, что такая уловка поможет мне ухватить начальную фразу романа за хвост. Указующий перст втопил случайную клавищу, я приоткрыл один глаз и увидел, как остальные буквы начали жить самостоятельной жизнью, будто на механическом пианино. Руки невидимки носились по клавишам с такой скоростью, что позавидовала бы опытная машинистка. На мониторе побежали строчки текста:

«Дорогая, ненаглядная, яхонтовая, дружочек мой, Евдокия Авдотьевна! Бросай ты своего лилового ухажера Варфаломея к поганой матери со всеми его прихлебателями крылатыми.

Выходи, свет очей моих, за меня замуж, всенепременно, не мешкая, сей секунд, в чем сейчас есть, в том и выходи. Лохматый анчутка совсем тебе не пара, серая жемчужина глаз моих.

P.S. С нетерпением жду у принтера нонче вечером. Твой Васятка Никитин».

Я поначалу даже не врубился, что невидимая бестия-машинистка настрочила от моего имени письмо крысе Дуньке. Не успел я удивиться, как клавиатура снова ожила и выдала следующий текст:

«Моншерами, Дусья! Кафешантан моего сердца, круассан души моей, во первых строках письма спешу уведомить вас, что соискатель на вашу руку и тело, именуемый далее, как Никитин В.И., не достоин и мизинца вашей же изящной не по годам лапки, ибо пребывает в безделии, неверии и блуде, а на сей момент является содержантом на шее несчастной супруги, с коей состоит в законном браке уже четверть века.

P.S. К принтеру не приходите одна вечернею порою, возьмите надежного провожатого. Ваш Варфал де Шорт».

Буквы остановились на мгновенье и снова понеслись бегущей строкой:

«Евдоха, клюв тебе в дышло! Гони их обоих в шею, проходимцев и шаромыжников — один болтун в кедах, другой бездельник на доверии.

P.S. К принтеру вообще не ходи, себе дороже. К тому же недоумок Никитин разбил его по пьяни».

Вот такая переписка из сумасшедшего застенья. Мое негодование враз сменилось облегчением — если Дусья и де Шорт — хфранцузы хреновы — не дают мне осуществить задуманное, воплотить наболевшее, излить выстраданное, перебивая на вздохе, то у меня есть все резоны умыть руки, не упав в грязь лицом.

Я с надеждой посмотрел на монитор в ожидании продолжения занимательного эпистолярного романа, но его не последовало. Вместо этого зашуршал, тяжело вздыхая, разбитый принтер на полке и выплюнул листок с тремя строчками, напечатанными лиловым цветом. Прежде чем прочитать их, я заглянул под стол и убедился, что шнур принтера не воткнут в розетку, а висит вдоль стены. Кто бы сомневался — коли разкуроченный аппарат сам починился в одночасье, зачем ему электричество?

Взял лист в руки, на нем было напечатано:

Виновата ли я, что Никитин мне люб? Е.К.

Дунька покажет тебе шестьсот шестьдесят шесть оттенков серого.

Она крыса с прибабахами. В.Ч.

В грудях у ей не заплутайся. Береги член с молоду, а ноги в тепле. Ну ты понял. Ш.Г.

Все я понял, тут и понимать нечего. Воланд предложил Мастеру закончить роман одной фразой, тот сложил ладони рупором и крикнул сидевшему в кресле Понтию Пилату: «Свободен!». Я же закончил роман еще лаконичнее — не начав, не написав ни строчки, ни буковки, не имея за пазухой ничего, кроме названия, что придумали за меня. Почувствовав себя свободнее всех пилатов на свете, я покинул место творчества и пересел за журнальный стол. Выпил водки и подумал — как хорошо жить. Слазил в Интернет и прочитал сколько у крысы сосков. Оказалось — двенадцать, дюжина грудей у серой жемчужины очей моих. Представил себе женщину с двенадцатью грудями и ужаснулся. Налил и выпил еще. К приходу женя я уже лыка не вязал.

Все, надо вставать, из вчерашнего дня уже ничего не выудишь. Глянул на часы — половина девятого. К следователю в одиннадцать, езды полчаса, так что два часа на раскачку. Пока умывался, брился, наливал кофе, настороженно ждал — проклюнется вчерашнее выпитое головной болью, но к удивлению чувствовал себя свежо, бодро и находился в прекрасном настроении. Хотел даже выпить кофе на кухне, чтобы, не дай бог, не встретить чертову троицу, но привычка заставила переместиться в комнату. А на принтере они, тут как тут, собственными персонами, да не втроем, а вчетвером — к старым знакомым присоединилась зеленая навозная муха. Она неспешно бродила по принтеру, нахально лазила по черту, крысе и только грифа обходила стороной, в общем вела себя в высшей степени обыденно и беспардонно.

— Как ее кличут? — кивнул я на крылатую гостью, усаживаясь перед монитором.

— Понятия не имею, — ответил черт, пальчиком ласково поглаживая застывшую на его колене муху.

— Ну, она же из вашей компании, — я чуть было не добавил «навозной», но вовремя остановился, посчитав такое определение сотоварищей перебором.

— С чего ты взял? — недоуменно хмыкнул Варфаламей.

— Твоя дрозофила, бытовая. Санитарка дома, — добавила крыса.

— Я может не сильно разбираюсь в классификации мух, но уж отличить обычную от навозной в состоянии.

Она же переливается зеленым перламутром.

— Ошибаешься, дружок. Это ее Дунька лаком покрасила для красоты, — в подтверждение слов Варфаламея крыса победоносно выставила перед собой лапки, дескать полюбуйся. Когти у Дуньки светились нежным перламутром, а-ля хамелеон в тоске.

— К тому же, я с ней к полюбовно договорилась, что она у меня пару недель брошкой поработает, — Дунька при этих словах прямо-таки готова была лопнуть от счастья.

— Как договорилась? Ты что еще язык обычных мух понимаешь?

Само существование такого способа общения дрозофил с окружающим миром меня вроде бы не изумляло, глупым вопросом я априори согласился с наличием в природе мушиного языка, с правилами, лексикой, орфографией и прочими причиндалами. Тут бы им посмеяться вволю над моим вопросом, однако компания на мониторе не находила его ни смешным, ни экстравагантным.

— Увы, пока только со словарем, — вздохнула искренне крыса, — я больше по млекопитающим специализируюсь, Шарик перевел, как никак дальняя родственница отряда «твари крылатые».

Шарик при этих словах демонстративно повернул голову в сторону, будто речь шла о постороннем грифе, являя мне римский профиль стервятника, словно цезарь сошел с монетки и фотографируется на фоне стены.

Я посмотрел в угол комнаты, где в кресле, извернувшись калачиком, спал кот, ставший моим после смерти матери.

— А с котом поговорить сможешь? — подначил я Дуньку, собираясь поймать «на слабо».

— Запросто, — Евдокия пожала плечами, — только о чем? У нас с ним разные менталитеты. Если только о погоде?