Предел тщетности
Шрифт:
Все ждали от меня поступка, а я забился в угол, перебирая четки воспоминаний, и глупо улыбался, даже не пытаясь выглядеть хладнокровным и беспощадный мстителем, которым застыл в задумчивости над планом предстоящей вендетты. Как ни странно, такой ответ Чемберлену окончательно уничтожил остатки уважения ко мне среди большинства знакомых женского пола, но неожиданно поднял ставки среди значительной части мужчин. Безусловно, мужики поняли меня по-своему, приняв нерешительность за благородство, считая, что дружба выше презренного металла. Женщины, непонятным образом тяготея к негодяям и авантюристам, мое бессилие трактовали, пожалуй, наиболее близко к истине. Им было неважно, в какой форме Мишке отольются мои слезы, да и отольются ли вообще, они нутром почувствовали —
Вынырнув из временной комы, я тронулся с места, развернулся во дворе и выехал на улочку, предварительно несколько раз резко нажав на тормоз, проверяя все ли в порядке.
Несмотря на завывания о вечных пробках в Москве, машин было не так много, половина двенадцатого — маленький перекур между утренним и вечерним столпотворением. Бледное мартовское солнце приятно согревало душу, ветер стих, облака, похожие на скомканные наволочки буквально застыли в небе, будто вывешенные на веревке для просушки, казалось, природа нашептывала мне в ухо — расслабься, сегодня будет чудесный денек. Я же наоборот был предельно сосредоточен, вцепившись в руль, словно в ручки пулемета, готовый в любую секунду к вероломному нападению, держал дистанцию с запасом на сто дураков. Машина ползла сонной черепахой, заставляя раздраженно морщиться водителей, ехавших позади. Топографический кретинизм, помноженный на полугодичный перерыв в вождении сделали путь до Таньки похожим на переход через горный хребет. Мучительно вспоминая повороты, натыкаясь на неожиданные светофоры, выросшие как грибы после дождя там, где их сроду не было, я предусмотрительно решил не соваться в центр, а сделать крюк по набережной. «Нормальные герои всегда идут в обход».
Постепенно я начал осваиваться на дороге, замечая краем глаза знакомые очертания домов — сказался двадцатилетний стаж за рулем. Внезапно в салоне за спиной раздался то ли скрип, то ли скрежет, я посмотрел в зеркало на лобовом стекле и увидел крысу, вылезающую из правого подголовника заднего сиденья. Евдокия была в зеленом спортивном костюме «Адидас» китайского производства с двумя белыми полосками по бокам и кучей лэйблов на груди. В руке она держала теннисную ракетку. Вслед за крысой из невидимого глазом отверстия, появился черт Варфоломей.
Обычно всклокоченные лиловые волосы черта были зачесаны на строгий пробор, более того — так набриолинены непонятной гадостью, что становились похожи на резиновую спортивную шапочку для плаванья. Черт был одет в красную косоворотку с золотым кантом на шее и белые в синюю полоску шаровары с резинкой внизу. Чернели семечками, венчая живописный ансамбль для выхода, остроносые лакированные туфли с загнутыми мысками. Для полного натюрморта не хватало только балалайки под хохлому, но и без музыкального инструмента, черт выглядел, на мой взгляд, слишком импозантно. Я поискал глазами грифа и обнаружил его сидящим справа от меня на подлокотнике двери. Шарик тоже был одет празднично, на тощей шее висели черно-красные бусы а ля Стендаль, на бледно-розовой лысой ноге красовалась татуировка — Не забуду Жака Ширака!
Я не смог сдержать нахлынувших чувств и завыл раненой антилопой в окружении голодных львов.
— Сирену выключи, в ушах звенит, — как всегда недружелюбно высказался гриф.
— Какого беса вы тут появились? Сидели бы дома на принтере, — начал я, стараясь незаметно выведать их дальнейшие намерения.
— Для точности формулировки, следовало бы спросить — какого черта? — ответила крыса, обмахиваясь ракеткой, как веером. — И потом, где наш дом? — добавила она с пафосом. — Никитин, нам скучно без тебя. Я сегодня, как только увидела, что тебя нет, так сразу и заплакала. Мало того что ни кола ни двора, так чуть сиротинками нас не сделал — смылся под шумок.
— Я еду по делам и ваше присутствие крайне нежелательно.
— По долинам и по взгорьям… — стал напевать Варфоломей, закуривая
тонкую сигариллу. В салоне запахло ванилью.— По делам он едет, — усмехнулся гриф, — к Таньке Красноштейн. Промеж ног у него зудит, вот и все дела.
Простые, как дверь, мысли грифа пробудили во мне вулкан возражений готовых сорваться с языка, но грифу дала отповедь Евдокия.
— Шарик, а может у Никитина любовь?
— Любоов, — нараспев протянул гриф, изгаляясь, — у жены Никитина после его похорон начнется любовь с Мишкой губошлепом, а с Танькой у него одни косточки от фиников.
Меня настолько взбесили высказыванием грифа, что я не обратил внимания на смущенное покашливание Варфаламея. А надо бы.
Я хотел резко нажать на тормоз, чтобы вся компания сотоварищей хлобыстнулась с насиженных мест, но в бешенстве перепутал педали и вдавил газ. Без малого две сотни лошадей взвыли под капотом серого рыдвана, перейдя в галоп. За поворотом махая палкой, как черт из табакерки, нарисовался толстый гаишник, словно только и ждал меня.
Я притормозил, сворачивая к обочине, понимая — двести рублей скучающих у меня в кармане не помогут прийти к желаемому консенсусу. Изобразив виновато печальное лицо, я приготовился каяться во всех грехах человечества, начиная с Адама.
Красное лицо стража дорожного порядка, приближающегося к машине, наоборот, пылало радостью человека, отсидевшего четверть века в одиночной камере, готового заключить первого встречного в долгожданные объятья. Никогда я не ощущал такого цунами положительных эмоций исходящих от незнакомого мужчины по отношению к себе. В другой ситуации, я бы заподозрил неладное, с покушением на содомию (как любят выражаться наши православные депутаты), но сейчас только вздохнул и опустил стекло.
— Капитан Првз…кин, — представился гаишник, зажевав фамилию, — нарушаем. Он показал палкой на знак ограничения скорости как нарочно спрятавшийся за деревом, под которым был припаркован служебный тарантас. На водительском сиденье угадывался напарник.
— Документы на машину, — выдохнул в салон гаишник и я профессионально уловил свежий выхлоп соточки водки под слоем мускатного ореха.
Полдень, значит в засаде уже пару часов — здоровье поправил, злость ушла, пришел добродушный кураж, есть шанс уйти безнаказанным. Капитан моих годов, служит давно, чином не вышел, работа осточертела, прошлое неразборчиво, будущее в тумане, подумал я, протягивая документы.
Черт в это время ловким движением перебрался с заднего сиденья вперед, устроившись чуть позади меня как в кинозале — левая дверца с опущенным стеклом заменяла экран.
Капитан проверял документы не спеша, без особого рвения, напоминая фокусника на детском утреннике — долго мусолил страховку, крутил ее так и сяк, в какой-то момент я подумал, что для пущего эффекта он откусит кусочек бумаги от края и попробует на зуб. Затем настала очередь талона на тех. осмотр — он глянул талон на просвет, дурашливо вытянув руку по направлению к солнцу.
Варфаламей, сидевший на спинке переднего сиденья, с восхищением наблюдал за манипуляциями гаишника, покуривал расслаблено, выдыхая дым мне в ухо, с терпением привыкшего к любым вывертам зрителя ждал, когда же служивый вытащит из колоды крапленую карту. Так смотрят старое кино, где не только реплики героев заучены наизусть, но и интонации впечатаны в сознание неоднократным просмотром, хоть ночью разбуди, не сфальшивишь.
Капитан явно тянул время, тоже играя в игру, где роли расписаны наперед, финал предсказуемо известен и гонорары актеров давно опубликованы в местной желтой газетенке. Гаишник ждал, что я первым проявлю инициативу, в добровольном порядке предложу урегулировать возникшее недоразумение и тогда он, дабы сделать приятное хорошему человеку, нехотя согласится, поторговавшись для приличия, на ничтожную компенсацию тех невероятных лишений, коим он подвергся, сидя в кустах.
Но я молчал, как партизан на допросе. Тогда гаишник, наклонившись к окну, кинул взор сверху вниз, на мою покаянную рожу и ласково, даже как-то буднично спросил, — Как будем решать проблему?