Предел тщетности
Шрифт:
Глава 4. Пятнадцать дней до смерти
Следующим утром я проснулся и встал непривычно рано — практически одновременно с женой. Супруга посматривала на меня с опаской, еще большая тревога разлилась в ее глазах, когда я улыбнулся ей и пожелал хорошего дня вслед за добрым утром. Как все-таки быстро человек привыкает к мерзостям. Видимо, это заложено у нас в генах, а может резкие смены погоды на одной шестой части суши тому виной. Плюс постоянная дурость власти вне зависимости от политического строя за окном заставляет обычного человека, не героя, не упертого борца, готового идти на заклание ради всеобщего счастья, молниеносно акклиматизироваться к любым вывертам жизненного лабиринта. Отвратительное, становясь нормой, вытесняет из сознания саму возможность жить как-то иначе, иногда даже в мечтах. И тут, бац! — тебе улыбаются с утра, по пути на работу никто не толкнул, на ногу не наступил, не обдал в давке чесночным выхлопом вперемешку с перегаром, не подрезал на дороге.
Мы вместе позавтракали, прощаясь, я поцеловал жену в теплые губы, чем привел ее в еще большее замешательство. Дверь хлопнула, и я остался один. Компьютер я вчера благоразумно выключил, наивно полагая — появление непрошеных гостей каким-то образом связано с моим ежедневным бдением перед монитором. Еле дождался десяти часов, слоняясь по квартире из угла в угол, как хорек в клетке. Чтобы как-то занять себя, три раза протер влажной салфеткой чистый кухонный стол, переставил цветы на подоконнике сообразно своему видению прекрасного, включил телевизор, минут пять отстраненно смотрел детский мультик про варежку. Вдруг сорвавшись с дивана, будто ошпаренный, влетел в ванную и принял душ, вернулся на кухню и восстановил первоначальную икебану вместо цветочного хаоса, устроенного мной, мучительно вспоминая, в каком порядке были расставлены горшки. Я планомерно убивал время с ожесточенной бессмысленностью, что позавидовал бы Сизиф.
Ровно в десять, ни секундой позже, я схватил мобильник и позвонил Таньке. Танька, Татьяна Борисовна Красноштейн, сразу же узнала меня, словно я ей названивал ежедневно, правда последний раз мы разговаривали, дай Бог вспомнить, полгода назад.
— О, Никитин, на ловца и зверь бежит. Хотела тебе сегодня звякнуть.
Я не стал выяснять, зачем ей понадобился, а сразу перешел к делу, хотя никаких дел между нами сроду не было — одни сплошные совместные безобразия, лишенные не только прагматизма, целесообразности, но и порой противоречившие здравому смыслу. Наши отношения напоминали фигурное катание двух пьяных пингвинов на льду — вечные падения после прыжков, хлесткие удары об борт, попытки встать на сколькой глади, нескладные поддержки, чахоточные пируэты, приводящие немногочисленных зрителей в щенячий восторг одновременно с ужасом. Совместные выступления всегда оканчивались полным провалом, бурным расставанием с неизбежной встречей снова. Несколько раз мы с Танькой дрались, причем не в юном возрасте, а значительно позже, находясь в полном уме и добром здравии, уже обремененные семьями, лишними килограммами солидности и намеком на седину. Дрались по бабьи — моя подруга навязывала женский стиль в силовом единоборстве — некрасиво, исступленно, с изощренными оскорблениями хуже мата и натуральными плевками слюной друг в друга. Жесткий спарринг с элементами детской потасовки, как ни странно приводил нас к вершине, к финальной точке близости в отношениях между мужчиной и женщиной — такого интима не добиться даже посредством безумного секса.
Мы были братом и сестрой, родными по духу и крови, которых своеобразная и непредсказуемая гримаса судьбы заставила вступить-таки в порочные кровосмесительные отношения. Если разобраться, делить нам было нечего — у каждого жизнь текла своим чередом, менять мы ее не желали, советов друг от друга не слушали, пропуская мимо ушей. Любовь не тревожила нас, ревностью и не пахло — я спокойно относился ко всем Танькиным ухажерам и мужьям, коих было предостаточно, порой даже с перебором, она прекрасно ладила с моей женой. Нас не связывала ни общая тайна, ни совершенное по глупости преступление. Если бы мы в давным-давно убили кого-нибудь, труп сожгли и закопали останки в прелом лесу за пригорком или ограбили сберкассу (с банками в советской юности было туго), тогда бы наша взаимная приязнь вперемешку с лютой антипатией, переходящей в идиосинкразию, стала бы понятна. Но того злополучного кирпичика как раз не хватало в кладке и вся конструкция без него рассыпалась. Раньше я еще ломал голову над нашими отношениями, но потом плюнул, решив про себя — есть на белом свете вещи очевидные и необъяснимые, как исчезновение денег из кармана или бесконечность вселенной. Конечно, масштабы необъяснимости разнятся, но очевидность всегда одного порядка. Непознанное не имеет градации, будь то великое открытие или озарение в быту и в этом нет ничего удивительного — Эйнштейн помимо теории относительности разгадал феномен скученности чаинок в центре стакана, если чай размешивать ложкой — факт очевидный, и до него необъяснимый.
Но вернемся к разговору с Танькой. Я поведал, что она сможет увидеть зверя бегущего на ловца через полтора часа, ежели не сдох аккумулятор и машина заведется. Коли придется добираться своим ходом, то зверюга будет минут через сорок. Не встретив возражений с ее стороны, стал скоренько собираться в путь дорогу, чувствуя мандаж — я не выходил из дома почти полгода. Почему я ей позвонил, сам не знаю. Сон ли в руку или
звонки вчерашние с интервалом в тридцать минут послужили причиной моему очередному появлению на авансцене Танькиной жизни, черт его разберет. Сам себе я напоминал беззаботного пса на цепи, блуждающего по двору, не ощущая ошейника, пока цепь не натянулась струной, напоминая, в каком углу находится будка, где миска с едой и ласковая рука хозяйки.Две пары джинсов, в которые я попытался впихнуть разжиревшее тело, вконец испортили утреннее настроение. Ноги пролезали в брючины, но как только я намеревался застегнуть гульфик, обреченно понимал, что терплю полное фиаско в попытке выглядеть более не менее прилично. На смену легкому мандражу с ознобом пришла пустыня Сахара — пот тек с меня ручьями, крупные капли повисли на бровях, соленой змеей пробежали по уху, неприятно щекоча, спина, будто в парилке, покрылась бисеринками влаги. Тело бросило в жар и тут же остудило дождем, дождь принес прохладу и странный запах болота. Я принюхался, к мертвой болотной сырости присоседилась вонь живого беспородного козла в период гона. Более неудачной ароматной композиции я себе даже представить не мог — едкий до тошноты запах буквально выворачивал меня наизнанку. Захотелось распахнуть окна, балконную дверь, сунуть голову в духовку, закрыть глаза и открыть газ, лишь бы перебить козлиное амбре исходящее от меня. Я морально был готов пойти на попятную, оставить попытки вырваться из пропахшей мной квартиры, но третью пару брюк после долгих мытарств, все-таки сумел натянуть на себя. Напялил штаны со скрипом, сделав глубокий вдох, втянув максимально живот, красный в разводах синих вен, как ландшафт Марса с высохшими руслами рек.
Усилия, потраченные на засовывание пуговицы в прорезь, напоминавшие похмельные потуги слепого вдеть нитку в угольное ушко, наконец-то увенчались успехом.
Пуговицу вывернуло вбок, достаточно было легкого покашливания, чтобы она пулей, выпущенной из ружья, сразила бы наповал кота лежащего на диване. Кот кстати не спал, а внимательно следил за манипуляциями хозяина с джинсами — как только они достигли финальной стадии, животное стремительно покинуло лежанку и исчезло в коридоре, оставив на память клок рыжей шерсти и полный презрения кошачий взгляд.
Посмотрел на часы, в это время я уже должен быть у Таньки, напялил просторный свитер крупной вязки, кое-как всунул распухшие ступни в ботинки, накинул куртку и уже перед выходом вспомнил, что в карманах гуляет ветер. Вернувшись в комнату, полез в драгоценную заначку в томике Майн Рида и обнаружил там всего лишь две купюры по сто рублей. Охватившая меня оторопь была посильнее изумления доктора Ватсона открывшего пустой ларец с драгоценностями. По моим прикидкам в заначке должно было находиться как минимум тысяч пять. Сегодняшнее утро подкидывало сюрприз за сюрпризом, будто неведомая сила очень не хотела, чтобы я выходил из дома, суля еще большие неприятности впереди. Делать нечего, за неимением гербовой, пишем на простой. Кто ты есть, Никитин, как сказал лиловый черт — дерьмо на палочке — вот и соответствуй. Никогда еще я не ехал в гости к женщине с такой мизерной, можно сказать, позорной суммой денег в кармане. Спускаясь в лифте, я стал мучительно прикидывать, что можно купить в подарок на две сотни, по всему выходило — лучше нарисоваться с пустыми руками, чем выдержать ехидный Танькин взгляд, когда она будет принимать пакет с четырьмя бутылками дешевого пива, на большее при таком денежном изобилие фантазии не хватало.
Вышел из подъезда, и весеннее солнце ударило в глаза, двор так ошеломил меня бесконечным открытым пространством, что я несколько минут стоял, прижавшись спиной к металлической двери, переводя дух. Собрав остатки воли в кулак, я сделал десять шагов по направлению к стоянке, остановился и попытался закурить. Руки дрожали, пальцы стали деревянными — у меня долго не получалось вытащить сигарету из пачки, зажигалка отказывалась высечь живительный огонь, не в силах противостоять холодному ветру. Помощь пришла, откуда не ждали — из подвала, бренча алюминиевым ведром, вышла дворничиха Роза, московская татарка, местная достопримечательность, последний рубеж обороны привычной жизни перед нашествием пришлых варваров.
Розе было под семьдесят, я даже не помню, когда она появилась в нашем дворе, казалось, она существовала всегда, как Родина-мать. Дайджестам нашей дворовой жизни в исполнении Розалии я внимал с незапамятных времен. В отличие от заполонивших Москву дворников из стран Средней Азии, она строго придерживалась порядков, установленных в СССР — выходила на работу затемно, скрежет ее лопаты и незамысловатый матерок, раздражавший меня в юности, теперь чистым эхом оседал в душе любимой мелодией раннего утра, всякий раз напевающей мне — ты еще жив.
Роза до сих пор почему-то наивно полагала, что двор должен был чистым прежде, чем обитатели дома (к тому же еще и налогоплательщики, ан масс), потянутся сонной толпой на работу. Скажу честно — нам завидовали. В соседних домах стаи приезжих молодых мужиков выползали из своих нор ближе к обеду, убирали дворы хуже и медленнее, чем одна и единственная сухонькая матершинница преклонных лет. Она жила через два дома от нас, два ее сына, мои ровесники, рассекали на новеньких иномарках, в деньгах она не нуждалась, поэтому работала не за страх, а за совесть из любви к искусству.