Прачечная потусторонних услуг
Шрифт:
— Сынок, пусть это останется страшным сном. Кошмаром. Но ты проснулся, и всё теперь наладится, пойдёт как раньше. Мы снова станем семьёй.
Она улыбалась, а слёзы текли по лицу сами собой.
У Вадима в висках стучало: «Пять лет… Пять лет! ПЯТЬ ЛЕТ!»
Остаток дня их никто не тревожил.
Мама без умолку всё рассказывала и рассказывала о всех событиях, что он пропустил, а он уплетал принесённые ею апельсины, засыпая десятками вопросов. Она то смеялась, то плакала, и Вадиму показалось, что за эти несколько часов с маминого лица облетела добрая часть морщин.
Под вечер заглянул главврач, бодро отрапортовав, что «анализы у нашего мальчика — хоть в космос
Мама ушла затемно — не успела отпроситься с ночной смены. Пообещала вернуться утром.
Обнимая её на прощание, он благодарно шептал:
— Мама, ты у меня самая лучшая! Самая красивая на всем свете. Я тебя люблю…
— И я тебя люблю больше жизни. Дорогой мой мальчик, как же я тебя люблю! — тихо отвечала она, и в этом тёплом, счастливом «больше жизни» прозвучал вдруг лёгкий, едва уловимый надлом, которого он раньше не слышал.
Глава №2. Мертвые
На следующий день мама не пришла.
Вадиму продолжали колоть какую-то дрянь, от которой сознание плыло. Он понимал, где находится и что происходит, но граница между явью и туманом полудремы истончилась до предела. Отсутствие матери царапнуло что-то внутри, но быстро потеряло важность, отойдя на второй план в лекарственном тумане.
Его загнали в спортзал — велотренажёр, дорожка, бассейн. Кардиодатчики болтаются на теле, которое спустя пять лет комы сделалось дряхлым, немощным телом глубокого старика. Ослабевшая мускулатура вообще никуда не годилась: он уставал буквально через пару минут нагрузок, восстанавливаясь мучительно долго. Под вечер, в суматохе между сменами, про него забыли, от него отстали.
Вадим ушёл в оранжерею — огромную залу на втором этаже, заставленную кадками с фикусами и кактусами в горшках, бабушкиной традесканцией. Действие препаратов мало-мальски отпустило. Ноги горели, плечи ныли, голова гудела. Курить хотелось немилосердно. Странно — пять лет в отключке, а привычка вцепилась мёртвой хваткой.
Чудилось чьё-то присутствие. В спину будто упёрся взгляд постороннего. Резко обернулся, озираясь по сторонам — никого. Пригляделся. В пустоте арочного проёма, ведущего в коридор, в гуще теней от тополей за окном, определённо кто-то стоял. Даже днём здесь было сумрачно, а вечером и подавно. Полутени смешивались с тенями. Сумрак сгущался, сливаясь с пылью на барельефах. По коже побежали мурашки.
— Кто здесь? — бросил он, и голос с готовностью отрикошетил от стен.
Из тени вышел Эд. Такой же, как накануне ночью — бледный, сплошь седой, в белых трусах и майке.
— Привет!
Вадим отшатнулся, задев ногой горшок с геранью. Наркозная дымка в голове развеялась мгновенно. От страха расширились зрачки.
— Эд? Но ты ведь…
— Мама опять весь день проплакала, — грустно улыбнулся Эд. — Жаль, меня перевели в другую палату. Мне нравилось лежать с тобой, а там, где я теперь слишком холодно — простынь не спасает.
Вадим побледнел. Он ведь точно знал — соседа умер, его отвезли в морг. Значит, перед ним…
— Эд, не подходи! Не подходи, слышишь?!
— Да расслабься, дай хоть у окна погреться… День-то какой… А у меня, вот, живот снова разболелся…
Вадим отскочил, как ошпаренный. Ужас и мурашки по коже. Бывший сосед подошёл слишком близко, покинув сумрак, и его суть проявилась во всей своей жуткой наготе. Он был соткан из плотного молочного дыма, какой бывает, если в костёр швырнуть охапку сырой травы. Дым излучал слабый холодный свет. Вадиму стало физически плохо, мурашки по спине, холодок,
на затылке зашевелились волосы, голос осел до хрипа.— Эд, ты… Ты же умер! Вчера! Ты сейчас в морге…
Тот смотрел с лёгким недоумением.
— Умер? Ах… да… Всё так странно… Тебе не холодно? Мне вот очень… И мама опять плакала…
Вадим, отступая, упёрся спиной в беленую стену. Во все глаза смотрел на призрака. Если отвернуться, тот без сомнения нападет, утащит с собой в смерть! Дыхание перехватило. Сознание тонуло в панике. Он жалобно прошептал:
— Эд, мама плачет, потому что ты умер. Понял? Умер.
— Умер… — Эд задумался, потом лицо его прояснилось. — А, точно! Прикинь, я ведь на вилы напоролся! — Он задрал майку, обнажив забинтованный живот. — Кто-то в стогу их забыл, а я с разбегу прыг… Ты куда?
Но Вадим уже бежал, громко шлёпая тапками по бетонному полу. В палату возвращаться бессмысленно — Эд наверняка найдёт. Вперёд, только вперёд и подальше. Он рванул к лестнице на третий этаж. Пусто. Где все, чёрт возьми? Почему в больнице так тихо? Где все врачи и медсёстры? Где хоть кто-нибудь?
Вперед! Третий этаж ничем не отличался от второго — так же безлюдно. Страх гнал вперёд ноющие ноги. Он оглянулся — погони нет. И вдруг… в глазах потемнело, в ушах вакуум, в лёгких ледяная боль, словно захлебнулся. Зима вместо лета. Реальность пропала. Вадим споткнулся, растянулся на полу, по инерции пролетел ещё с полметра.
— Ну и молодёжь пошла: несутся, под ноги не смотрят! Так и убиться недолго! — сиплый голос старухи сопровождался шарканьем и постукиванием клюки.
Вадим поднял голову и обомлел. По коридору ковыляла сгорбленная старушонка в растянутых рейтузах и шерстяной кофте. Белой как мел. Вся — из того же густого, молочного дыма, что и Эд. И он… он прошёл сквозь неё!
«О, Боже…» — прохрипел Вадим и заскулил от страха, закусив губу до крови, вскочил. Перекрестился, помчал дальше, беззвучно твердя «Отче наш». Коридор повернул налево и упёрся в тупик с единственной дверью и скамейкой. На скамейке лысый мужик с брюшком. Подмигнул, проведя ладонью по голому черепу.
— Здорова, новенький! Ну, будем знакомы! Я, Андрей Иванович, радикулит лечу. А ты с чем сюда? Эх, в твои-то годы я вообще не болел, как огурчик был — за девчонками гонялся, а не за рецептами!
Мужчина был призраком.
Вадим почти задохнулся. Эти молочные, пустые глаза. Он понял — никогда их не забудет, теперь они будут являться ему в кошмарах до самого конца. Сердце бешено колотилось в висках. Его всего сотрясало от ужаса. Рука сама потянулась к ручке двери. Рванул на себя, влетел внутрь и захлопнув, трижды повернул замком — чтобы наверняка. Лбом упёрся в прохладную стену.
— Боже, прости мои грехи… Дай только выбраться! Прошу, пусть это закончится! Пожалуйста! Я всё буду делать как надо. Молю тебя. Во имя отца, и сына, и святого духа. Аминь.
Паника чуть отступила. Он сглотнул ком в горле и, медленно сползая по стене, огляделся. В палате стояла одна-единственная кровать. На ней спал пожилой мужчина, его рука безвольно свесилась с края. Вадим почти выдохнул с облегчением. И тут…
— А-А-А-А! — сам собой вырвался из груди истошный вопль.
Прямо под потолком, в углу над кроватью, висел призрак пациента. Длинные седые патлы развевались на неощутимом ветру, полы длинной ночной рубахи колыхались. Привидение замерло в позе распятого — раскинув руки, с запрокинутой головой. Вадим судорожно ухватился за нательный крестик. Непослушные губы сами шептали обрывки молитв — он путал слова, но твердил то, что помнил, с отчаянной, животной верой. Никогда ещё он не взывал к Богу с такой силой.