Повелитель Грёз
Шрифт:
Иногда на Ками все же косились. Но не зло или настороженно, а с усмешкой. Не трудно сообразить, что они думали. Чумазая девчонка в дранье наверняка идет чистить кастрюли или сгребать навоз, а то и побираться. По губам же получила за неподдавшуюся щетке прилипшую к чану жженую полоску баранины. Либо же за незамеченную и неубранную вовремя коровью лепешку. А, может, за дерзкую настойчивость на паперти. Хотя вполне вероятно, что огребла от руки родного папаши за принесенный в халупу скудный динар.
Находились люди, глядевшие и сочувственно. Примерно с каким выражением стражники ее отца встречали свою княжну возле ворот Ветреного замка. После очередного пропадания на заречной стороне, там, где живут простые, Ками обыкновенно возвращалась в неподобающем такой особе виде. Что поделать,
Только однажды к голодранке с ковром-невидимкой на голове обратились с вопросом. Знатная дама, шедшая под руку с длинноногим стройным господином, поинтересовалась, не обидел ли кто бедную девочку. Ками ответила, что у нее все хорошо и склонилась в книксене. Пожалуй, зря, ведь дочки батраков так не делают, да и не смогут так ловко, но, по счастью, дама разве что слегка улыбнулась и проплыла с господином мимо.
Когда впереди показалась массивная дверь дома Брунха, Ками снова стало страшно. Может, пройти дальше и не заходить туда? Но где тогда добыть еду? Конечно, какие-нибудь объедки достать нетрудно, но для этого нужно вернуться в нижний град, а то и вообще к замку. Здесь, в предместьях, все оставшееся и выброшенное со столов господ, похоже, растащили ранним утром. Не стоило ей так поздно вставать, поднялась бы затемно, еще и людей было бы меньше, лишний шанс спрятаться от ненужных взглядов. Глупые мысли, все равно проснуться бы не получилось, нужно радоваться и благодарить Восьмирукую за крепкий сон и за то, что милосердная богиня за ночь уняла боль в распоротой руке. Улочки нижнего града, пожалуй, опаснее комнаты с мертвым Кед-Феррешем, ведь там можно встретить их живых. Или еще кого похуже. Самое теперь важное - сохранить твердость, чтобы коленки не задрожали, когда потребуется свернуть с обочины к дому кузнеца. Уверенно направиться к двери, не вызвав подозрений, и легко переступить порог, как свой родной.
Ками справилась отлично. Поравнявшись с Брунховским домом, отделилась от шеренги несчастных, не быстро и не медленно протопала с десяток шагов и, толкнув дверь здоровой рукой, размеренно вошла в темный коридор. Аккуратно затворила и сразу же почувствовала сырость и прохладу. Ками и не замечала, что на улице-то жарко и душно, пока плелась по обочине, скрываясь за спинами прачек, носильщиков, несвободных землепашцев и прочего податного люда. Разум тогда занимали более важные вещи - как бы не выдать себя и как бы уже поскорее покушать. Согреваясь, Ками потерла бока ладонями, при желании могла бы пересчитать все ребра. Ничего, вот-вот впервые за семь месяцев она позавтракает, как надлежит завтракать высокородной. В Салире она никогда много не ела, питалась как, например, дочка писаря или некрупного советника. Сейчас же Ками планировала покушать с поистине княжеским размахом.
Она замерла возле двери в заветный чертог. Стол с лакомствами - там, но также там и Кед-Феррешем. Ками набрала воздух, не пристало княжне бояться кого бы то ни было. Особенно, если этот кто-то мертв. Особенно, если она сама его убила.
Ками вошла. Показалось, что в комнате стало светлее, чем поздним вчерашним вечером. Может, и не так, теперь уж не проверить - окон тут нет, а свечи она тогда не пересчитывала. Наверное, просто вчера глаза так устали, что весь мир потускнел.
От двери к столу вели три ступеньки, и, пока Ками не спустилась, крышка скрывала, что покоится внизу, подле ножек. Ближе, ближе, кромка надвигается, обнажая пол. Сейчас выплывет дохлая кукла. У нее будет пустая глазница, а слизь и пена скорее всего уже высохли. Ками готова, и покажет себя смелой девочкой, как и обещала отцу.
Она очутилась уже у ступенек, а Кед-Феррешем все не проявлялся. Придется спускаться, тогда она увидит его сразу целиком. Под столом, как в домике. И зажмуриться-то нельзя, ведь тогда можно навернуться на этой лесенке. Ками глядела под ноги, сделала три шага вниз. Подняла глаза и... никого не увидела. Только засохшее пятно на полу, кровь из вспоротого предплечья. Ками выдохнула. Даже расстроилась, что сорвалась
такая возможность показать себя храброй.Остальное не изменилось: сундук в углу, у стены валяется арбалет, как она его и бросила, на табурете россыпь стрел-болтов. А самое важное на столе - сырные лепешки, пшеничный плот, медовые шарики с лещиной, рогалики целые и один половинчатый. Кед-Феррешем редко ходят поодиночке, и, вероятно, так сказать, живые куклы унесли дохлую куда-нибудь. Ками не знала, что делают с мертвыми Кед-Феррешем.
Она со вчерашнего дня притворялась оборванкой и эту роль нужно отыграть до конца. Первыми пали медовые шарики. Сладость наполняла горло, орешки застревали в зубах. Разбитые губы измазались, но вытирать было больно, и Ками решала отложить вопросы чистоты напоследок. Все равно снова замарается, впереди еще сырные шарики и непочатые рогалики. Половинчатый она не тронет, он немножко подзасох.
Зубы небрежно пережевывали сырную лепешку, когда Ками почувствовала плечом теплое касание. Метнулась вперед и, мигом развернувшись, закашлялась от такого резкого маневра. Сквозь накрывшую пелену слез, выступивших то ли от страха, то ли от кашля, что никак не унимался, увидела двух мужчин. Контуры расплывались, понятно только, что оба высокие, один волосатый, как женщина, а второй почти лысый. Она оцепенела, не смогла отступить и шагу, когда волосатый двинулся к ней.
– Так-так, не кашляй.
– Он похлопал ее по спине.
Изо рта полетели крошки, далеко. А орешек, выпавший откуда-то между зубов, выбросило с такой силой, что он упал к ногам лысого. Ками удалось заметить, что у того добротные сапоги, годные не только для грязных улочек нижнего града, но и для настоящей чащобы.
– Вот, а теперь вытри слезки.
– Голос волосатого был тонкий, что-то среднее между мужским и женским.
Ками вытерла глаза и стала способна нормально рассмотреть незнакомцев. Лицо волосатого оказалось очень добрым. Вытянутое, с пухлыми губами, мягкими чертами подбородка и скул, издалека оно сошло бы за лицо достопочтенной дамы. Сходства придавали и каштановые волосы, волнами ниспадающие до пояса. Лысый же оказался вовсе не лысым, а короткостриженым. Седые волоски торчали, словно близко посаженные иголки, вроде как грубую шкурку приклеили к голове. Ками почувствовала, что если провести по этой прическе рукой, непременно поранишься в кровь. Лицо седовласого было бледным и острым, будто рубленным из мрамора. Тонкий шрам пересекал его от правой брови через нос к подбородку, ряд застарелых ранений покрывал щеки и лоб. Вот этого господина точно с женщиной не спутаешь.
– Кто ты такая и что здесь делаешь?
– Человек-наждачка говорил резко и отрывисто.
Ками заглянула за его спину. Там дверь, но добежать, миновав седого, не получится.
– Я пришла к Брунху, у меня для него послание.
– Какое еще послание?
Выдавать себя, конечно, нельзя.
– От отца. Мой отец - друг Брунха.
– И что в послании?
– Тон седого мало отличался от допросов выпытывающих людей властелина или ордена.
– Я не могу вам сказать, оно для Брунха.
– Как зовут твоего отца?
– Карол.
– У Брунха нет друзей с таким именем.
– Неправда! Просто вы об этом не знаете!
– Кто твой отец?
– Писарь.
Седой засмеялся. Зубы оказались такими же бледными, как и лицо.
– Не обманывай нас, девочка, - ласково проговорил женоподобный. Несмотря на то, что он стоял рядом, Ками не чувствовала угрозы. Он заглядывал ей в глаза, и даже просто находиться подле него было как-то уютно. А вот седой, даже шагах в семи отсюда, внушал тревогу.
– Я и не обманываю, - буркнула Ками.
– Кто ты такая?
– Седой сделал акцент на каждом слове.
Ками была готова заплакать. Они ведь не отстанут.
– Обещаю, мы тебя не обидим, если только ты не служишь Дарагану, - сказал волосатый.
– Так это не он вас прислал?
– Ками в такое не очень-то верила.
– Постой-ка, я, кажется, знаю, кто она!
– Седой воскликнул с радостью грибника, наткнувшегося на лужайку белых. Но лицо осталось невозмутимым.
– Интересно бы услышать, - улыбнулся женоподобный.