Повелитель Грёз
Шрифт:
– Ма, а ты сама хочешь, чтоб я ушел в храм?
– Элден пытается прильнуть к плечу, но она отстраняется.
– Так лучше, сынок. Так лучше.
– Тебе откроются многие тайны.
– Пар от кружки размывает очертания губ.
– Не только ворожба. Ты изучишь устрой чрева, травничество, будешь читать трактаты мудрых. Ты ведь умеешь читать?
– Да, отец успел меня научить до того, как его убили.
– Казнили.
– Его оклеветали.
– Нет, он действительно изменил.
– Ашмид доливает из котелка остатки взвара.
– Но это
– Я ничего не проявлял, у меня случайно получилось.
– Правильно. А в храме ты научишься не случайно. И не только собак.
– А кого?
– Нет, это не может быть правдой. Элден не верит в молниеносную догадку.
– Ты все верно подумал.
– Взвар шипит в кружке.
– Людей.
Элден снова смотрит на мать.
– Так лучше. Иначе тебя ждет судьба ярмарочного горбуна.
– Но я не горбун, ма.
– Элден не понимает.
– Пока не горбун.
– Ашмид растолковывает слова.
– Ждет тебя труд, скорее похожий на рабство. Такова судьба детей изменников. Никогда ты не выберешься со дна. К двадцати у тебя вырастет горб, к двадцати пяти станешь шутом на ярмарках, а в тридцать помрешь после показа в зрелищах с уродцами.
– Так лучше...
Элден плачет. В эту ночь он не заснет.
Наутро приезжает телега, запряженная двумя рабочими кобылами. Элдена провожают друзья и добрые люди со всей улицы.
– Держи, он хорош, на славу послужит.
– Кузнец Брунх протягивает специально выкованный кинжал. На клинке переливается великолепная вештакская вязь.
– Вот, возьми.
– Шрай передает корзину яблок.
– Прости, что только это. Ты же знаешь, персики побил град, а вишню поел жук.
Элден, улыбаясь, берет, а у самого ком в горле.
– Мы больше никогда не увидимся?
– Шрай смотрит в землю.
– Может, меня иногда будут выпускать.
– Элден - на башмаки Шрая.
– Исключено!
– отрезает возница, старший послушник храма.
Мальчики одновременно поднимают глаза. Элден уже не помнит, что они тогда друг другу говорили, но помнит, что их долго не могли растащить.
Телега трогается. Люди машут кто чем горазд. Плотницкий сын Хокон, кузнец Брунх, тетка Мириль, милая Ава, курносая Джамин, добрый Бо, верный Шрай, - собрались почти все. Но матери Элдена с реди них нет. Она осталась дома.
15
Ками проснулась поздним утром. Поняла это по стеблям травы ан-миррит, уже сильно вытянутым. К часу пополудни они выпрямятся полностью, а затем начнут клониться и к полночи свернутся на земле. Рана, едва различимая в потемках, при сумраке дня страшила - глубокий порез с неровными краями, расщелина, запечатанная спекшейся кровью. Высохшие ручейки расписали все предплечье, однако теперь рука не болела, и Ками старалась туда не смотреть. Разбитые губы немного распухли, слегка жгло, но по-настоящему мучило другое - голод. Она не ела со вчерашнего утра, ну, если не считать кусочка рогалика и двух глотков греющего отвара, что дали заботливые стражники.
Попробовала встать, лишь поднялась - в глазах потемнело,
и она поспешно опустилась на колени. Склон оврага, где сидела Ками, покрывала кхимария, столь любимая салирцами. Ками подалась вперед, чтобы сорвать несколько продолговатых, окаймленных колючками листьев, но отдернулась, сообразив, что от кхимарии синеют зубы. Ничем это не смыть, нужно ждать три-четыре дня, пока налет не сойдет сам по себе. В Салире никого "улыбка ночи" не заботила, все жевали бодрящую траву, здесь же она моментально выдаст происхождение едока, ведь сафарши к ней совершенно равнодушны.Не съесть оказалось не так уж и просто. Ками протягивала руку и отнимала, повторила несколько раз. Сглатывала, как чувствовалось, почти что красный перец, горло высохло и будто затвердело, стало деревянным столбом. Ками в итоге сочла, что даже если пожует кхимарию, все равно не наестся, так что рисковать бессмысленно. В голове кружило решение, выход, что еще вчера вечером она бы и не рассматривала. Нужно вернуться в дом Брунха, там целый стол вкусностей. Еще там, конечно, Кед-Феррешем, но он мертвый, а мертвый Кед-Феррешем не опаснее мертвого суслика. Может, и Брунха она застанет. Вдруг кузнец вчера просто отходил по делам, например, отвозил ножи доброму горожанину или господину - меч. Или полный доспех для барона. Она утешала себя тем, что смогла выбраться из нижнего града, значит, и отсюда получится.
Передышка на коленях дала силы, Ками удалось подняться. Накинув на плечи ковер - на голову капюшоном слишком жарко - побрела меж деревьев к дороге. Порой дурнело, тогда хваталась цепкими ноготками за стволы, сучья, раз по невнимательности оперлась о муравейник. С дороги слышались оклики поштарей, громкие и однообразные куплеты зазывал, грохот скачущих по колдобинам карет. Когда они проносились, Ками передергивало, даже в отдалении она ощущала всем нутром жуткую тряску, каково же тогда людям внутри них? Особенно неприятно приходилось пустому желудку, кареты бухали по ухабам, а он, казалось, прыгает от живота к спине и обратно.
Колючий песок вздымался над дорогой. По обочинам брел податный люд, некоторые тащили в торбах за спиной свежие яйца, в облупленных кувшинах молоко и масло, а некоторые шли с пустыми руками, сегодня они заплатят господам своим рабским трудом. Ками пристроилась к веренице крестьян, грязные и оборванные, как и она сама, несчастные помогут ей затеряться. Хотя совсем скрыться от ненужных взглядов не получится, поздним утром народу уже слишком много. Как и в Салире. Даже сейчас, после недавнего разгрома, на трактах родины Ками кипела жизнь. Бурлила, пожалуй, даже сильнее, чем до войны. Не потому что Салир сызнова расцветал, напротив, скудная доля вынуждала пускаться в путь даже тех, кто за тридцать лет не выезжал дальше окружной ярмарки. Оставались лишь старики и калеки, коих ждет смерть без погребения, ведь немощным собратьям не под силу друг другу выкопать могилы. Впрочем, и надгробия ранее ушедших исчезли, кто будет следить за ними? Бурный плющ схоронил камни.
Ками снова набросила ковер на голову. Вряд ли измазанную девчонку с разбитыми губами и в замызганном наряде кто-то удостоит вниманием, она прямо крестьянская дочка. Даже нет, скорее еще ниже - отец ее батрак при зажиточном хозяине, либо вообще из тех, кто караулит княжеского поваренка с объедками подле решетчатых окон замковой кухни. И действительно, она плелась с податными по обочине, и достопочтенные, ступавшие по широкой дороге, - а других в предместьях и не прокладывали, это не нижний град - не поворачивали к нижайшим голов. Будто лишь один мимолетный взгляд на недостойных способен замарать честь или, что хуже, возвысить отрепье в собственных глазах. Несмотря на ширину пути, знатные все равно старались держаться середины. Даже шаг в сторону опустит их положение по сравнению с тем, кто твердо держится равнодалекого расстояния от обеих обочин. Не все из вальяжно плывущих достопочтенных были таковыми по рождению, многие стали ими по положению. Писари с косами до пояса, туники пропахли едким духом радхомитовых чернил, по нему всегда можно безошибочно угадать человека с гусиным пером. Стражники, вонь пота не глушил и обильно пожираемый ими лук и чеснок. Жрецы, в основном благодатные, головы тщательно выбриты, а свободное одеяние так чисто, словно новое и впервые надетое.