Чтение онлайн

Мотл застал Ивана Петровича во дворе своего дома.

– Иван Петрович, помогите, пожалуйста, - начал сбивчиво Мотл, - только вы можете нам помочь.

– Что случилось?

– Двое из наших пошли в Горбатый лес на связь с Калашниковым. Один из них - брат Голды, Мендл...

– Что-о? Калашников... Мендл? Откуда им стало известно, где партизаны?

– Дело в том, что это западня! Немцы все это специально придумали. Мне переводчик из комиссариата сказал. Я им вчера говорил, но они мне не поверили. Иван Петрович, догоните и скажите им. Они совсем недавно ушли. Вам они точно поверят. Иначе трагедии не избежать. Все люди в гетто немедленно будут уничтожены!

Предупредить

возможную катастрофу нужно было во что бы то ни стало. Иван Петрович уже давно тщательно прислушивался к любым случайным разговорам о Калашникове. Однажды, сидя у реки с удочкой в руках рядом с переводчиком, он спросил его, знает ли он о том, что этот бандит ворвался в Ставище и многих перестрелял. Дескать, слух такой в народе имеется. В ответ на это тот молча встал и быстро начал сматывать удочку. На прощанье он многозначительно посмотрел в сторону собеседника и сказал:

– Говорить можно все. Почему "Ставище"? Можно сказать "Ружин" или другой пункт, а ответ будет тот же.

В тот момент Иван Петрович не сразу понял до конца значения этих слов. Этот ответ моментально всплыл в его сознании сейчас, когда к нему обратился Мотл.

Не прошло и получаса, как Иван Петрович на попутной подводе догнал их недалеко за Ружином.

Они сидели втроем у дороги на широком пне в глубине лесопосадки.

– Вы понимаете, что вы делаете? Это же мальчишество, безумство, самоубийство!
– Иван Петрович дрожащими от волнения руками скрутил козью ножку, неоднократно пытаясь зажечь самодельную зажигалку и закурить, но каждый раз опускал руку вниз.
– Если бы только самоубийство!?

– Что же тогда делать?
– устало отозвался Мендл.
– Сидеть на месте и ждать, пока нас, как поросят, перережут?

– Известно ли вам, что Гитлер провалился со своим блицкригом? Москву до сих пор не сумел взять, Ленинград тоже. Зимой пришлось ему отступать.

– И что же из этого? Если мы здесь будем выступать против немцев, то этим мы ведь поможем фронту, ускорим победу, - сказал Пиня. Он лег, растянувшись во весь рост на траве, и думал о том, что для него вернуться опять с позором в гетто совершенно неприемлемо.

– Это бесспорно - поможем, ускорим. Но делать это нужно с умом и вовремя. Хотите, разложу вам все по полочкам? Калашников, как говорят, это дерзость, храбрость, легенда, да? А слышали ли вы хоть раз, чтобы он попытался предотвратить погром или хотя бы предупредить его? Я не слышал. Но ладно погром. А угон молодежи в Германию? Хоть раз он появлялся именно в этот момент, если он такой уж бесстрашный и неуязвимый? Недавно, как вам известно, это произошло в Ружине - десятки украинских юношей и девушек были схвачены и увезены на чужбину, на рабский, унизительный труд. Что же вездесущий Калашников об этом ничего не знал? Так вот, это грубая, неумело состряпанная провокация. Настоящий партизанский командир не допустит такого лихачества, как расписывает людская молва с тайной подачи СС. Это несерьезно, и я, если бы даже такой отряд существовал, и не подумал бы вступать в него.

– Так как же нам быть?
– с болью в душе воскликнул Мендл.

– Очень скоро наступит перелом, и тогда мы будем нужны. Немного надо подождать, потерпеть.

– Легко вам говорить, Иван Петрович. Согласен, угон украинской молодежи в Германию тоже трагедия.
– Мендл помолчал, чтобы совладать с собою, но в следующую минуту он потерял контроль над собой и стал громко выливать накопившую боль.
– Безусловно, трагедия... Но они и их родители живы, понимаете, остаются живыми! Они-то могут ждать. А мы?..
– глаза Менделя налились кровью, волосы на голове растрепались. Далее

он говорил сквозь зубы, чеканя каждое слово: - Длинный ров в глухом лесу, стреляют в упор, сваливают в яму, а кого просто живьем сталкивают... Потом три дня подряд земля шевелится... Вы, думаю, прекрасно это знаете! Черт подери, неужели наши, отступая, не подумали об организации подполья, партизанского движения?..

– Не думали, что до этого дело дойдет. А теперь нужно время.

– Нет, Иван Петрович, - Мендл встал.
– Мы все-таки пойдем, попытаемся. Терять нам нечего.

Убедившись в том, что усилия его напрасны, Иван Петрович покинул их.

До условленного места осталось километров пять.

Спустя некоторое время они добрались до длинной, высокой скирды соломы за деревней у леса, где должна была состоятся встреча.

– Странно, но никого здесь нет, - сказал Пиня после того, как они обошли скирду со всех сторон.

– А ведь мы пришли вовремя.

– Помнится, он несколько раз повторил, что придет на полчаса раньше.

Они ждали час, другой, третий. Отошли в лес и оттуда долго наблюдали за скирдой. Представитель так и не появлялся.

– Слушай, Мендл, вероятно, он потерпел провал и сейчас в руках у немцев...

– Ты хочешь сказать, что на допросе под пытками он может рассказать про нас?

– Кто его знает, что произошло и что происходит...

– Признаться, мне он показался уж очень подозрительным.

– Почему?

– Смотрел он на нас с тобой, когда нас знакомили, с какой-то плохо скрываемой жалостью. Ты этого не заметил?

– Все это тебе показалось, - отмахнулся Мендель.
– Ждем еще час и возвращаемся. Другого не придумаешь.

Последующие два часа ничего не изменили, и они вынуждены были возвратиться назад. Достигнув окраины Ружина, Пиня с Менделем поравнялись с небольшой группой крестьян и услышали разговор.

– Оце бачиш, карателi, - сказал пожилой крестьянин, указывая на группу немецких машин на боковой улице.

– А ты вiдкiля знаешь?

– Учора менi сусiд Грицько-полiцай сказав, що в Ружинi будуть быты жидiв.

Мендл почувствовал, как он побледнел. Ноги у него подкосились, его затошнило, голова пошла кругом. Оба они остановились. Стояли неподвижно, как будто их поразила молния.

– С меня хватит, - тяжело махнул рукой Пиня, - уйду к своим друзьям в деревню и буду жить там в погребе, пока не придут наши или пока не подохну там, но немцам не дамся.

Что делать? Казалось, проще простого - бежать всем из местечка. Но куда, к кому, когда? В такой холод! Как бежать с мамой, сестрами, что может сделать Соня, Фаня со своим больным отцом? Никогда не приходило Менделю в голову элементарная мысль о том, что человек так накрепко привязан к своему жилищу и совсем беспомощен за его пределами, где он может просто не выжить из-за голода и холода. Именно голод и холод - самые беспощадные враги человека за пределами обжитого места, где налажен труд, который позволяет ему одеваться и питаться, иметь крышу над головой.

Может быть, уйти в лес? Всем уйти. Вырыть там землянки и жить там некоторое время? Но как прокормиться в лесу? А главное - как соблюсти конспирацию? Ведь леса в здешних местах не такие уж большие. Неужели ничего нельзя сделать, неужели нет никакого выхода из создавшегося положения?

Дома Мендл не мог себе места найти. Он ходил по комнате, весь в плену надвигающейся смертельной угрозы. Подходил то к маме, то к сестрам, Леночке, тете Хаве. Все его нутро сковано было железным обручем. Обнять бы всех по очереди, открыть запертую душу и рыдать, рыдать, дать волю облегчающему потоку горьких слез...