Чтение онлайн

На зимней Раставице много интересного.

В те времена электрических холодильников не было и в помине. Но надо было хранить мясо, рыбу, масло и другие продукты, делать мороженое. Жестянщики изготавливали специальные цилиндрические сосуды из оцинкованной жести, которые вставлялись в бочонок со льдом и вручную приводились в движение до тех пор, пока содержимое сосуда не превращалось в мороженое.

Для этой цели недалеко от плотины, прямо на реке, действовал промысел по добыче льда для складов-холодильников. Мужчины в овчиных шубах и брезентовых накидках кололи, ломами лед на квадраты и здоровенными специальными захватами вытаскивали его из воды. Потом погружали его в сани и увозили в хранилища. Там его аккуратно укладывали и каждый ряд присыпали соломой. Даже при жаркой тридцатиградусной летней жаре лед там сохранялся

до глубокой осени.

Интересно было смотреть, как мужчины в сильный мороз стоят на краю широкой проруби и вытаскивают из воды полуметровые квадратные кристаллы льда. С ледяной глыбы стекала вода, и по количеству слоев на его торце можно было судить о том, сколько раз мороз сковывал реку. Искусственно обнаженная часть реки за несколько дней вновь замерзала.

Труд по добыванию льда, конечно, был тяжелый - весь день на холоде и в сырости.

Самым удивительным чудом на этом сказочном катке является умеренный непрерывный гул в воздухе, временами сопровождающийся отрывистым треском. Что это? Оказывается, лед под влиянием изменяющейся минусовой температуры трескается. Возникающая в каком-либо месте трещина молнией пересекает реку вдоль или поперек, может быть даже со скоростью звука. Поскольку трещины возникают непрерывно в различных местах, то над этим огромным ледяным полем в воздухе стоит сплошной гул. Этот гул немного напоминает приближающуюся грозу. И только та из трещин, что проскакивает у самых ног, создает в воздухе глухой треск.

Старожилы знают, что санный путь через замерзшую реку лишь тогда становится надежным, когда лед начинает трескаться от мороза.

Зима приносит свою, особую радость, свое очарование. Но суровая зима 41-го года не радовала. Полгода, более полутора сотен дней, на планете Земля идет невиданное за всю ее историю самоуничтожение человечества. Человек построил цивилизацию, при помощи которой создано сверхмощное оружие для повального уничтожения его самого вместе со своим детищем.

Вряд ли далекие потомки, если им суждено быть и добиться вечного для себя мира, в состоянии будут понять эту чудовищность.

Маленький, затерявшийся в мировых просторах Ружин не был исключением в этом диком безумии.

Но жизнь неистребима. Даже на краю пропасти она стремится сохранить свое лицо. И так до последнего своего мгновения. Все то, что ей свойственно, - любовь, труд, радость, надежда, страсть - не может быть перечеркнуто страхом смерти.

31 декабря в гетто, у тети Леи, собрались соседи отмечать Новый год. Какими путями было добыто все то, что украсило стол - самому только Богу известно. Был самогон и закуска - пусть примитивная, но закуска: картошка, соленые огурцы, лук и даже сладкие блюда -- пышный, румяный пирог, испеченный накануне женщинами.

Соседи по столу о чем-то переговаривались, и чувствовалось, что у каждого в душе столько горя, что преодолеть его, хотя бы частично, ради такого дня стоит немалых усилий.

Тетя Лея сидела рядом с дядей Меером. Он стал вспоминать, как в былые времена встречали Новый год, и что еврейский новый год выпадает на осень. Потом пошла речь о том, какие обряды соблюдали в синагоге и дома.

– Потеряли мы, Лея, все свое родное, еврейское, за годы советской власти, - говорил Меер с печалью в голосе, подводя итог прошедшей жизни. Незаметно для себя потеряли. Не сопротивляясь, не протестуя, нередко даже по собственному желанию. Только лишь единицы, которых считали чудаками, не сдавались, соблюдали обычаи, обряды наши, верили в Бога нашего. А остальные смотрели сквозь пальцы на то, как их дети и внуки перестают быть евреями. Даже, наоборот, считали, что это откроет им дорогу в будущее. Роковая ошибка, за которую мы сейчас расплачиваемся.

– Понимаешь, Меер, это как посмотреть, - слабо возражала тетя Лея.

– Как ни посмотреть - это действительно так.

– Есть вещи, которые происходят помимо нашей воли и нам не подвластны, - многие годы до войны тетя Лея была учительницей в Веселовской школе. Вспомни, дорогой Меер, что было нашим уделом при царе, - черта оседлости, ремесло, торговля. А дети наши? Какие у них были перспективы? Их образование - не более местечкового хедера. Был, конечно, какой-то выход. Но ценою отказа от иудаизма. Ты это прекрасно знаешь.

– А чего ты вдруг вспомнила царские времена?

– А то, что с падением царского режима евреи смогли наравне с

другими жить где угодно и заниматься чем угодно. А их дети? Тут, наверное, ты спорить со мной не будешь. Все было для них.

– И все-таки грех, великий грех мы допустили. Как и в древние времена, когда забывали Бога нашего, еврейского, мы были наказаны, так и сейчас. В танахе есть такое место, когда во время исхода евреи начали роптать на Бога, предавались разврату, стали преклоняться кумирам и вообще перестали выполнять божьи заветы. Бог решил тогда уничтожить еврейский народ. Но его отговорил Моисей. Вот и сейчас Бог не зря обрушил на нас свой гнев. Поддались мы множеству соблазнов, которые нам незаметно подсовывали, потеряли веру. Что там говорить, дело дошло даже до того, что мы стали стесняться своих имен, имен наших отцов, наших дедов. Подделываем их на украинский, русский или там польский манер. Моя...
– Меер поднял полные глубокой тоски глаза в сторону своих дочерей, которые сидели на противоположной стороне стола, - мать их покойная, бывало, говорила, что дело не только в потере родного языка. Неужели, - сокрушалась она, исчезнут, и никто, никогда не будет вспоминать наши праздники пейсах, пурим, ханука, как торжественно и красиво проходили свадьбы? И действительно, сколько радости и гордости это приносило нам! Хотя жили в полунищенских местечках, но у нас было свое лицо, а потом мы его потеряли. А потеряв язык, обычаи, культуру, - этим самым вызываешь к себе осознанное или неосознанное неуважение и даже презрение со стороны других народов. А дальше уже не так сложно палачу раздуть в своих интересах ненависть к нам. Как только мы об этом забываем, так все это и повторяется.

Фанечка запела, и этот разговор прекратился. Сначала она пела тихо, робко, задумчиво, а потом все громче и настойчивее, пытаясь раскачать присутствующих и заставить их присоединиться. Пела она о любви - горячей, преданной, о жертвах, которые приходится ради нее приносить. Все это, конечно же, плохо вязалось с общим настроением, но Фаня не сдавалась. Она спела песню до конца. Остальные молча слушали ее.

– Хорошая песня, - Мендл прервал наступившую тишину, - и спела ее здорово.

– Вместо того, чтобы хвалить, поддержал бы.

– С удовольствием, но слов не знаю.

– Проводим старый год, - предложил Мотл.
– Можно тост?

– Давай.

– Выпьем за то, чтобы...
– Стало тихо. Все ждали, что скажет Мотл. Тот встряхнул своей пышной шевелюрой, посмотрел на каждого, кто сидел за столом, махнул рукой и продолжал.

– К черту все наши несчастья! Сегодня Новый год, и мы пьем за жизнь, за прекрасных наших девушек, Фаню и Соню, за неотразимую тетю Лею, за всех нас, за дружбу, любовь, душевность. И давайте сегодня не печалиться, не грустить, а веселиться.

Сначала разговор не шел. Трещали дрова в печке, но в комнате было прохладно. Сидели с накинутым на плечи пальто или платком. Соня глубоко вздохнула и тихо, мечтательно повела речь:

– А ведь украшенная игрушками елка на Новый год - это должно быть в радость. Помню, была удивлена, когда я прочитала, кажется, у Толстого, как красиво до революции встречали Новый год. Нам ведь, пионерам и комсомольцам, внушали, что это пережитки прошлого. Представляете, притащили с мороза елку. На ней - не растаявший еще, загадочно мигающий звездочками иней, а сама зеленая-зеленая! Совсем не увяла после лета. Не прервала свою жизнь зимой. А запах какой!? Она ведь говорить не может, но вот тонким ароматом своих свежезеленых иголок напоминает о том, что жизнь может продолжаться и в суровую пору.
– Соня заложила руки за спину, горделиво выпрямилась и игриво поводила плечами: - Эх, как хочется, чтобы мне сейчас, в этот трескучий мороз, подарили цветы! Знаю, зимой их у нас никогда не бывает, но вот хочется и все! Чтобы как в сказке.

– Ну что ж, раз уж как в сказке, то остается, видимо, махнуть волшебной палочкой, и цветы тут же появятся.
– Это выступил Мендл.

– Ну да?
– усомнился кто-то нерадостно и добавил: - О, если бы мы на самом деле оказались сейчас в прекрасной сказке!?

А Мендл продолжал.

– Пусть наши женщины нас простят. Мы сегодня не сможем подарить им цветы. Но зато за нас постарался дед Мороз. Смотрите!
– и Мендл показал рукой в сторону окна.
– Он преподносит вам этот букет вместе с пожеланиями счастливого Нового Года. Спасибо, дедушка, что выручил нас, мужчин.