Последний долг
Шрифт:
— Что? — вырывается у меня. — Ты хочешь, чтобы я пошел к женщине с такой вонью?
Он снова оглядывает меня, моргает, отворачивается и курит.
— Это твое дело, а не мое, — говорит он. — Это лекарство прекрасно вылечило немало людей, которые жаловались на то же, что ты, и, на мой взгляд, ты ничем от них не отличаешься. Если не хочешь остаться в дураках, ты должен верить в силу лекарства, а не предаваться тоске и глупым мечтам о благоухании. Кажется, у тебя должно бы хватить ума.
Он снова откашливается и снова сплевывает в дверь. Я молчу и смотрю то на него, то на пузырек.
— Но на твоем месте, — продолжает он, — я бы подождал, когда лекарство начнет действовать, и только тогда бы пошел к женщине.
Вот что он мне сказал. Подождать, когда лекарство начнет действовать. Но сколько я могу ждать? Сколько времени у меня осталось? Безмозглые чиновники в Идду ужо начинают выпускать заключенных. Как я могу быть уверен, что следующим на волю выйдет не Ошевире? Из-за идиотского выступления Рукеме перед комиссией теперь может
Я медленно подкатываю к трущобе Одибо. Ставлю велосипед у стены, толкаю дверь. Он спит, сидя на полу, спиной к стене.
— Проспись, — говорю я. — Какой мужчина спит в это время дня?
Он потягивается, протирает глаза. Он не спешит подняться, он поправляет халат. Подлец не говорит мне ни слова приветствия. Оскорбительно, что, едва взглянув на меня, он идет и распахивает окошечко. Неужели от меня так разит?
— Для чего ты открыл окно? — спрашиваю я.
— Для свежего воздуха.
— А зачем тебе свежий воздух?
Он не отвечает на мой вопрос. Больше того, он поворачивается ко мне спиной и уходит в глубь дома. Я замечаю, что он чересчур медлит, и меня охватывает нетерпение.
— Ты что, собираешься там проторчать весь вечер? — кричу я.
Он снова не отвечает. Но я слышу, он что-то бормочет. Я подхожу к дальней комнате, я хочу знать, чем он занят.
— Поторопись, болван, — говорю я. — Что с тобой?
— Ничего, — тянет он.
— Тогда отчего ты такой ленивый?
Я едва сдерживаю раздражение. Этот гнусный калека кормится из моих рук!
— Вчера у меня был тяжелый день, — говорит он.
— Чем это он был тяжелый? Ты всего-навсего ездил в Идду на грузовике и привез риса и ямса.
— Это не такая легкая поездка. У меня болит спина.
— Да пусть она переломится пополам! — Я ору на него. — А ну пошевеливайся! Живо — в дом Ошевире и зови его жену! И не трать попусту время. Я научу твою тушу быть попроворней.
Лениво волоча ноги, он выходит из дальней комнаты, проходит мимо меня в дверь — и все время в его походке и на его лице оскорбительная непочтительность. Шуо!
— Где ботинки, которые я приказал тебе купить для ее сына?
— Там, на скамье. — Он небрежно тычет рукой в сторону скамьи.
— Бери их и беги — так быстро, как только могут твои дурацкие ноги.
Он берет пакет с ботинками и выходит маленькими шагами. Что это? Одибо, последний человек, не спешит исполнить мои повеления. Он же знает, чего это может ему стоить! Если я так низко паду, что буду сносить оскорбления, то уж не от гнусного калеки, который кормится из моих рук!
Я сажусь на скамью и жду женщину. Запах лекарства уже начинает отягощать мой ум…
одибо опять закрывает глаза, чтобы спать, его большой пос поднимается и опускается, поднимается и опускается, каждый раз, когда поднимается, ноздри становятся шире, и из них торчат волосы, как у большого черного козла, который всегда приходит на наш задний двор, вчера я надел на голову козлу наш большой горшок, так что под ним скрылись глаза, как под большим шлемом у маленького солдата, который стоит напротив нас. вот как во сне поднимается нос одибо. почему он не. хочет посмотреть на мои, ботинки. одибо, одибо, зову я его и трясу за ногу, он медленно открывает глаза и глядит на меня, он очень громко вздыхает и тут же зевает, рот у него черный и красный. что тебе, говорит он. не мешай мне, говорит он. я хочу спать. ну, посмотри на мои ботинки, говорю я. очень красивые, говорит он и опять закрывает глаза, ты же на них не взглянул, говорю я и снова трясу его за ногу. он опять открывает глаза. очень красивые, говорит он. погоди, ты их перепутал. он садится прямо и переобувает меня, чтобы левый ботинок был на левой ноге, а правый на правой, вот так, говорит он, а теперь не мешай мне спать. можно, я выйду в них и прогуляюсь, прошу я. куда, он поднимает голову и внимательно глядит на меня. я хочу показать их ономе, говорю я. зачем ты хочешь показать их ономе, говорит он. я хочу показать ему, что мой папа купил мне новые ботинки, говорю я. он всегда показывает мне все, что его папа ему покупает, и он говорит, что мой папа никогда ничего мне не купит, потому что мой пана в тюрьме, я хочу показать ему, что мой пана купил мне. кто сказал тебе, что твой папа купил тебе эти ботинки, говорит он. мама, говорю я. мама говорит, что папа покупает мне подарки и присылает их с тобой. одибо глядит на меня и ничего не говорит, потом он качает головой, опять прислоняется к стене и закрывает глаза. а разве не папа купил мне эти ботинки, спрашиваю я. если мама сказала, что папа, значит, так и есть, говорит он. он приоткрывает глаза, глядит на меня, качает головой и опять закрывает глаза. можно я покажу их ономе, прошу я. нет, говорит он, ты никуда не пойдешь, твоя мама сказала, чтобы ты не выходил из дома, если ты выйдешь, солдат, который стоит напротив, поймает тебя и забьет в ствол автомата, и ты больше не сможешь ни смотреть, ни дышать, ты там
умрешь, и он тебя съест. я хочу показать ономе, что мой папа хороший и покупает мне хорошие вещи, мама всегда говорит, что мой папа хороший. одибо опять засыпает, каждый раз, когда поднимается его широкая грудь, поднимается его большой нос, и ноздри становятся шире, и потом снова они опускаются, медленно, медленно, наконец раскрывается его рот, я вижу черные зубы, красный язык и нёбо, он не просыпается, рот остается открытым, теперь я знаю, он уснул глубоко, медленно, медленно я ступаю, осторожно, чтобы не споткнуться об его ноги и не разбудить. я берусь за дверную ручку и тихонько ее поворачиваю. дверь резко скрипит, одибо сразу стряхивает с себя con. он открывает большие красные глаза и ищет меня. я выпускаю дверную ручку из рук. иди назад, кричит он. куда это ты собрался, я никуда не собрался, говорю я. тогда зачем ты стоишь там и открываешь дверь, говорит он, протирает глаза, отирает губы и выпрямляется, я только… ты хотел убежать, говорит он. иди сюда и садись рядом со мной и не вздумай снова сбежать. я иду назад и сажусь рядом с ним. уже темнеет, когда мама вернется, спрашиваю я одибо. очень скоро, говорит он. и если ты еще раз попытаешься убежать, я ей скажу. и он опять разваливается у стены и закрывает глаза. он кладет на меня одну ногу, когда он опять глубоко уснет, я тихонько сниму с себя его ногу, встану и выберусь через кухонную дверь, и я быстро побегу к дому ономе, позову его и покажу ему ботинки, которые мне купил мой папа, и я прибегу домой раньше, чем возвратится мама.Что нужно еще, чтобы быть мужчиной, — это знать, что кто-то добрым, здоровым взором заметил твою мужественность, выйти утром на улицу, подставить лицо прекрасному свежему ветру и не бояться, что кто-то за это тебя отругает! Слишком долго мое тело сидело в оковах страха. С тех пор как я вырос и понял свое уродство, я жил жизнью рабской предусмотрительности — говорил очень мало, молчанием отгораживался ото всех людей и, что хуже всего, избегал женщин из странного опасения, что они осмеют мою мужественность и меня самого. Мой покойный отец говорил, что бог не бросает дело на середине, и я вырос в тени этих слов и всегда обуздывал всякий порыв и верил, что ни в каком деле мне не видать удачи. Я жил ложной жизнью, как крадущаяся тень, пугливая, робкая, без голоса, без лица, без гордости.
Теперь это все кончено. Копчено! Теперь я знаю, что я мужчина, как всякий другой мужчина. У меня есть желания — их надо утолять, у меня есть порывы — нм надо давать волю. И мое большое сильное тело — нисколько не бесполезное, как Тодже всегда говорит мне в глаза. Ибо, когда эта женщина пустила меня к себе и я дал выход давно копившейся страсти, я ощутил, что все мое тело, все мое существо — свободны, и душа по мне возродилась. Теперь, когда Тодже назовет меня бесполезной тушей, я не обращу внимания на его слова, ибо я знаю, что мир предо мной широко раскрыт.
Вчера вечером, второй раз подряд, она пришла очень поздно. Я не возражал, когда она опять предложила мне ночевать в ее доме. Меня заставил остаться страх перед солдатами и стыдное упование на то, что в глубине ночи мне еще раз удастся увидеть ее обнаженное тело. Мне в голову не приходило, что я способен на что-то большее. Я, как прежде, слишком боялся!
И наконец мой час настал. Все в мире умолкло. Этого безмолвия я и ждал. И я встал, чтобы им воспользоваться.
На мне был только халат — да и тот затянут не слишком туго. Я подошел к двери и открыл ее осторожно — чтобы не скрипнула. Я взглянул в ее комнату и увидел, что рядом с ее кроватью по-прежнему стоит керосиновая лампа, прикрученный фитиль еле светит. Лампа меня обеспокоила, но не остановила. В конце концов, все оставляют на ночь маленький огонек. И я решился — но дверь за собой не закрыл, на случай если придется спешно идти назад.
И тогда медленно-медленно я начал двигаться к женщине, на носках, по степе, чтобы мою крадущуюся фигуру не осветил случайный луч лампы. По-прежнему не шевелились ни она, ни ее сын Огеново. Сегодня он даже не сопел во сне. Я шел и шел, тщательно выбирая, куда ставить ногу. Мне нужна была крайняя предусмотрительность, а предусмотрительность — это все, чему я научился в жизни.
Когда наконец я подошел к кровати, открывшееся мне зрелище ослепило мои глаза и одурманило душу. Свет от лампы был тускл, но достаточно ясно и четко обрисовывал очертания ее тела. Мой рот сам раскрылся! В прошлый раз она прикрывалась краем простыни. Теперь и этого не было. Я почувствовал, как страсть во мне разгорается, и все существо мое затрепетало. Жадными глазами я обследовал плавные линии, светящиеся выпуклости и притененные впадины ее несказанного великолепия. Лихорадочный жар сотрясал все мое тело. Я больше не мог стоять во весь рост. И я склонился над ней и уперся рукой в край кровати. Вдоль и поперек я окутал моим исступленным жарким дыханием все ее тело. Я допьяна упивался уже знакомым и дивно свежим благоуханием, и от благодатных грез голова моя пошла кругом. Но и этого мне не хватало. Склоненный над нею по-прежнему, я поднял руку и копчиками пальцев коснулся ее теплой кожи, светоносных грудей, гладких, точно речная галька, бедер. Мне почудилось, будто кожа ее приветствует мои взволнованные прикосновения. Кажется, я не ошибся. Ибо внезапно я услыхал, как тяжело она дышит, с каждым вдохом и выдохом все тяжелее. Я замер. Но не она. Я взглянул ей в глаза, они были полуоткрыты — как и ее губы. Я был готов подняться и убежать, но она вдруг вскинула руки и обняла меня.