Последний долг
Шрифт:
Глаза мои напрягаются, а тело слабеет от вынужденной бессонницы. Иногда моя мысль задерживается, мне становится жалко себя, и я спрашиваю: куда заведет меня это желание? Я слышу крик петуха, возвещающий близость дня. Что бы день ни принес мне, я жду.
Это я сделал обрезание сыну черепахи!
Это я вычистил зад слону, чтобы избавить его от блохи!
Это я заставил бешеную собаку найти погибель — это я залил отравой все пахнущие мочой места, по которым она находила дорогу домой!
За сорок семь лет моей практики ни у кого не было ни причины, ни смелости усомниться в действенности моих лекарств. Искусство лечить я унаследовал
Поэтому, когда Тодже Оновуакпо подкатил к моему порогу и спросил, уверен ли я, что дал ему нужное средство от дурной болезни, которая погубила его мужественность, я воспринял его слова как оскорбление. Услышав, что человек говорит со мной в таком тоне, я онемел и с трудом удержал свой гнев. Но потом я его пожалел, ибо, посмотрев на него получше, я увидел, что он как петух, лишившийся гребешка.
Это было вчера. Я только что поужинал, уселся во дворе в кресло и раскурил трубку. Вдруг замечаю вдали, что кто-то едет к моему дому на велосипеде. Я вынимаю трубку изо рта, приподнимаю голову и прищуриваюсь, чтобы лучше видеть. Все в городе знают, что по вечерам я не принимаю. Кроме того, времена сейчас неспокойные. Так что, если кто-то на склоне дня едет к моему дому с несомненной поспешностью, у меня хватает причин постараться узнать заранее, кто это и что ему нужно. Когда он подъезжает достаточно близко и я понимаю, кто это, я снова откидываюсь в кресле и беру в рот трубку.
— Тодже Оновуакпо, — начинаю я приветствие, — сын Умуко, Нетупящегося Меча, который один срубил сто голов в бою между Урукпе и…
— Уйми пустословие, — обрывает он меня, тормозит и ставит велосипед у стены моего дома, — пойдем к тебе, мне нужно, чтобы ты ответил на несколько вопросов.
— И ты так спешишь, что не позволяешь мне даже перечислить доблести твоего прославленного отца?
— Тебе говорят, перестань болтать. Речь идет о серьезных делах.
— Как знаешь. Как знаешь.
Я поднимаюсь из кресла и выбиваю пепел из трубки. Лицо его недружелюбно, он поворачивается и первым входит в мою комнату. Судя по его речи, у него действительно срочное дело.
Мы уже в доме.
— Что же случилось? — спрашиваю я.
— Сядь, ничтожный злодей, и отвечай, как тебе достало наглости сыграть со мной гнусную шутку?
— Ну-ну-ну-ну! — в знак протеста я поднимаю руку. — У меня честная семья, и я занимаюсь честным делом. За все годы моей практики никто еще не оскорблял меня, и я не собираюсь выслушивать твою ругань. К тому же это мой дом, и приглашать садиться здесь мое право. Так что это ты сядь и скажи, из-за чего поднимаешь шум.
Он тяжело вздыхает, по все-таки садится и кладет на пол свой посох и шапку с перьями. Я сажусь на скамью напротив.
— В чем состоит твое дело? — Я спрашиваю опять и гляжу ему прямо в лицо.
Он смотрит в пол, но в его глазах видно бешенство.
— Послушай, Эмуакпор. — Он смотрит мне прямо в глаза, — Когда я плачу хорошие деньги, я ожидаю хорошей помощи.
— Да, — отвечаю я. — Когда человек платит мне за помощь, он получает то, за что платит. Ты до сих пор не сказал мне, в чем состоит твое дело.
По его глазам видно, что он не верит своим ушам. Тодже такой. Отступи перед ним на шаг, и он тотчас захочет, чтобы ты отдал ему весь свой долг. Я не свожу с него глаз.
— Несколько месяцев назад, — заключает он, — я пришел к тебе за помощью, и после того, что ты сделал, я подумал,
что у меня снова все в порядке. Я не думал, что ты позволил себе…— Придержи свой язык, мальчик, — перебиваю я. — Давай говорить попрямее и попонятней. Несколько месяцев назад ты пришел ко мне с нехорошей болезнью. Ты жаловался на ужасную боль, на гной, на сыпь, на опухоль. Я осмотрел тебя и понял, что ты в плохом состоянии. Ты был достаточно откровенен и на мой вопрос ответил мне, что развлекался со шлюхами в Идду. Я нашел для тебя способ лечения, и не прошло много времени, как ты снова стал здоровым человеком. Если у тебя опять та же самая болезнь, то это может быть лишь потому, что ты опять позабыл здравый смысл. Поэтому давай-ка изложи свою историю, насколько возможно, мирным и благопристойным языком.
— Послушай…
— Я тебя слушаю. Я только хочу, чтобы прежде, чем говорить, ты хорошенько взглянул на меня. Я старый человек, старше, чем был твой покойный отец перед смертью. Это я уврачевал рапу, которую он получил в страшной схватке с соседями возле Охуху, и твой отец никогда бы не позволил себе ворваться в мой дом и осыпать меня бранью. Поэтому будь осмотрителен в выборе слов, ибо, если ты веришь, что я сыграл с тобой гнусную шутку, ты можешь также поверить, что я способен на худшее. Короче, что у тебя стряслось?
Он снова вздыхает. Обстановка, кажется, мне благоприятствует. Я всегда говорю, что, пока ты не просишь у человека ни денег, ни чего другого, ты можешь заставить его уважать тебя.
— У меня ничего не получается, — хмуро говорит он.
— Как именно не получается? Что ты хочешь сказать, это происходит слишком быстро — быстрее, чем тебе нужно, — или это не может начаться совсем? Что именно?
— Не может начаться.
— Ого! Ты хочешь сказать, твоя ось сломалась?
— Ну… если ты хочешь так выразиться… да.
— Э-хен, — говорю я. — Теперь ты заговорил. Кажется, мы приближаемся к сути. Что ж, послушаем, как все это произошло.
Я набиваю трубку и подношу к ней зажженную спичку. Капли пота выступают на его лбу. Он вытаскивает из кармана рубашки носовой платок и вытирает лицо. Я гляжу на него не моргая. Он не решается поднять глаза.
— Ну… понимаешь, — начинает он, — я тогда обрадовался, что боль прошла. Пока я болел, я держался подальше от жены. Но как только мне полегчало, я позвал ее и постарался… Ну, ты знаешь, как это бывает…
— Нет, не знаю! — Я ставлю его на место. — Лучше расскажи все как следует. Слишком часто люди не расскажут всего и навлекут на себя беду — чья тогда вина, если они уйдут от меня с неверными предписаниями? Ты не маленький, поэтому перестань бормотать и расскажи мне все по порядку.
Он закашлялся и глотнул.
— Да… рассказывать особенно не о чем. Я лег с ней и попытался, но у меня ничего не получилось. Просто ничего не получилось. — Он снова отер пот с лица. — Через некоторое время я призвал ее к себе и… и спросил… я только хотел выяснить… я хочу сказать, я ни в чем ее не обвинял. Все, что я сделал, — это спросил, не имеет ли она к этому отношения — что она сама думает? Потому что… потому что такого со мной никогда не случалось. Я никогда не ложился с моей собственной женой лишь для того, чтобы почувствовать, что по непонятной причине лишен силы. Мне казалось, раз боль прошла, значит, все прошло. Я уже не чувствовал ни озноба, ни тяжести, как в предыдущие месяцы. Вот я и спросил ее. Но ты знаешь, какие женщины. Она взбесилась и стала ругать меня так и этак. Я до нее пальцем не дотронулся. Мне этого в голову не приходило, хотя я имел полное право задушить ее на месте, потому что ее брань унижала во мне мужчину… Потом я пытался с другими женщинами. И все то же самое.