Чтение онлайн

— Меня забавляет, — говорил сэр Джеффри, — неискоренимая в человеческой природе склонность полагать, что дела могли пойти так, а не иначе. Прежде всего в личной жизни: можно было выбрать тот маршрут, а не этот, избежать того или иного происшествия, там нажать, тут попустить — о, если бы только знать! Об истории мы тоже склонны рассуждать без устали: что было бы, если бы... Мир вечно кажется нашему сознанию ковким и гибким, или, во всяком случае, таким предстаёт в нашем воображении.

— Странно, что вы об этом заговорили, — произнёс Дэнис. — Как раз перед тем, когда вы впервые обратились ко мне, я задумался о том, сколь надёжным, прочным, реальным мне кажется мироздание. И, если вы не возражаете против вмешательства в ход ваших мыслей... вы так и не сказали

мне, откуда знаете моё имя, почему сочли меня достойным собеседником для столь восхитительного ужина.

— О, дорогой мой мальчик, —Давенант поднял сигару, словно прикрываясь от обвинений в умысле.

— Не верится мне, что это была случайность.

— Дорогой мой мальчик, — проговорил Давенант изменившимся тоном, — конечно же, нет, никакая это была не случайность. Я всё объясню. Не прыгайте с поезда мыслей. Имейте терпение, пока он тащится.

Дэнис замолчал и пригубил кофе, почувствовав, как на лбу выступает пот.

— История, — сказал сэр Джеффри. — О да. Разумеется, мы не сравниваем миры вероятности, изобретённые нашим сознанием, с реальным миром, где обитаем сами: они не столь детализированы и не так богато украшены. Вместе с тем... они почему-то кажутся нам лучше. Предпочтительнее. Быть может, романист — лишь выразитель универсального желания изменить форму вещей, выражаясь словами Хайяма, «всё стереть с неё и написать сначала», «изгнать из мира печаль навсегда», «чтоб радость головой до неба доставала». Эгоист постоянно проделывает подобное с собственной жизнью. Мечта проделать подобное с историей, как мне представляется, есть не более чем игра ума, но в таком качестве доставляет известный спортивный азарт. Существуют правила. В подходящем мире можно быть более объективным. — Казалось, он погрузился в глубокие раздумья. Посмотрел на кончик сигары; та погасла, но сэр Джеффри не спешил снова разжечь её.

— Взять, к примеру, эту Империю, — продолжил он, слегка приосанясь. — Не хочу выглядеть буффоном, но я ей послужил. Я способствовал некоторому её расширению, поработал ради её безопасности; кое что для неё сделал. Мы с вами. Но коль скоро мы потрудились ради её расширения в будущем, почему бы не представить её расширение в прошлом. Наставим перст указующий в определённое место, выделим упущенный шанс, не того человека не на той позиции, и так далее, и так далее: и задумаемся: о, если бы нам только оказаться там, располагая знанием, как всё повернётся, доставить пушки к сроку, переломить ход событий в определённый момент... ну что ж, коль скоро мы погружены в мечты, зачем сдерживаться? Мой любимый эпизод — американская гражданская война. Вы знаете, что мы были очень близки к вмешательству в неё как союзники конфедератов.

— Разве?

— Я полагаю это очевидным. Представьте себе, что мы так поступили. Представьте, что мы сперва запачкали руки — послали оружие, игнорируя протесты на Севере, потом втянулись глубже; представьте, что северяне объявили нам войну. Мне кажется практически гарантированной победа Юга при условии нашего вмешательства. И я уверен, что британское присутствие помогло бы уменьшить число жертв резни. Вы знаете, на позднем этапе войны был момент, когда новый призыв в армию Севера встретил ожесточённое сопротивление. В Нью-Йорке повесили нескольких негров только затем, чтобы покачать, как мало осталось сочувствия к ним,

Дэнис несколько потерял нить рассказа, представить себя его участником у него не получалось. Он вспомнил об американцах, повстречавшихся ему в поезде.

— Действительно? — проговорил он.

— Признав разделение Штатов на два государства и посодействовав делу Юга, мы бы поступили именно так, как должны были. Судьба Запада в то время ещё не решилась. Учитывая серьёзное ослабление Севера... гм. Вообразите, как мы, Империя, вернули бы себе большую часть потерянного в 1780-е.

Дэнис обдумал услышанное.

— Это представляется мне радикальным поступком, — произнёс он мягко. — И скорее жестоким.

Разве не означал бы он хладнокровное попустительство рабству? А что уж говорить о людских потерях. Я имею в виду британцев.

— Да, с рабством пришлось бы смириться. На время. Не сомневаюсь, что южан удалось бы отучить от этого. И, вероятно, без тех ужасных последствий, какие проистекают из его отмены северянами. Вечная вражда. Ненависть. Постоянная угроза срыва в геноцид на протяжении ста лет. К тому же, если хотите знать моё мнение, краснокожих бы от этого прибавилось. — Он усмехнулся. — Что ни говори, но Британская империя не истребляет народы под корень, как это сделали американцы на своём Западе. Я иногда размышляю, не в том ли причина неискоренимых американских мрачности и интровертности.

Дэнис кивнул. Он тоже полагал самоочевидным, что его Империя народы не истребляет.

— Разумеется, — откликнулся он, — нет способа определить, каким был бы исход вмешательства в согласии с вашим предложением.

— Нет, — произнёс сэр Джеффри, — нет сомнений, что результат, каким бы ни оказался он, также потребовал бы корректировки. И результаты корректировки его — повторной корректировки, и так далее; аккуратно направлять весь порядок вещей к желательному исходу. В конце концов, когда задумаешься, как хотелось бы исправить прошлое, станет очевидным, что любое прошлое в себе содержит причины для подобного стремления; глупости, промашки, недальновидности окажутся неотъемлемыми чертами любого инициированного нами прошлого. О да, всё это потребовалось бы переделывать, корректируя снова и снова...

— Вероятности безграничны, — улыбнулся Дэнис. — Боюсь, эта игра не по моим силам. Я бы оставил северян победителями, поскольку мы в любом случае ничего не можем с этим поделать.

— Нет, — произнёс Давенант, снова погружаясь в уныние или, возможно, раздумья; казалось, слова Дэниса проняли его до глубины души. — Нет, не можем. Это просто... просто слишком давно было. — Он снова зажёг сигару, и движения его несли печать великой тяжести. Дэнису ответ показался странным, и, посмотрев в затуманенные глаза сэра Джеффри, молодой человек подумал: А вдруг он просто безумен? Решив присоединиться к игре, он проговорил: — Что ж, представим. Представим, что Сесил Родс не умер молодым, как случилось в действительности...

В глазах Давенанта снова вспыхнул холодный огонёк, и сигара замерла на полпути в воздухе.

— Да? — с новым интересом откликнулся он.

— Я только хотел сказать, — продолжил Дэнис, — что ваше замечание относительно британцев, которые не истребляют народы под корень, проверить было не на чём. Если бы Родс прожил достаточно, чтобы учредить собственную империю — разве не предназначалось ей уже имя Родезия? — он бы наверняка обошёлся с туземцами круто.

— Весьма круто, — согласился сэр Джеффри.

— Ну что ж, — сказал Дэнис, — я это к тому, что не все происшествия прошлого обязательно к худшему.

— Вовсе нет, — сказал сэр Джеффри. Дэнис отвёл глаза; взгляд собеседника, не утратив холодноватого юмора, внезапно сделался напряжённым. — К слову, известна ли вам фраза Джорджа Сантаяны, американского философа, о Британской империи и молодых людях вроде вас? Никогда со времен афинян, сказал он, не правили миром столь весёлые, справедливые и ребячливые владыки.

Дэниса охватило абсурдное смущение, и он покраснел.

— Я не ворчу, — сказал сэр Джеффри. — В поезде моих мыслей встречаются странные пассажиры, но все они едут к одной и той же цели. Я хотел бы рассказать вам кое-что об определённом историческом моменте, о том, какого вы только что коснулись сами и чьи последствия сказываются на нас по сей день. К добру то было или к худу, решать вам.

Как вы сами отметили, Сесил Родс умер рано. Но он успел нажить огромное состояние и заложил прочные основы его дальнейшего приумножения. Кроме того, он оставил распоряжение относительно того, как поступить с этими богатствами.