Порядок вековой
Шрифт:
Дэнис едва сдержал смех. Вопросы его просто-таки переполняли, но немногие из них поддавались словесной формулировке.
Пьятт остановился посередине библиотеки. В углу, под лампой с зелёным абажуром, сидел одинокий член Клуба и читал «Таймс», скрывавшую его лицо. В камине с дубовой рамкой мирно горело пламя, а над камином висела большая, потемневшая от дыма картина. Портрет полноватого крепкого человека в костюме с высоким воротником: редеющие светлые волосы, взгляд слегка отсутствующий. Пьятт заметил, что Дэнис туда смотрит, и пояснил:
— Сесил Родс.
Ниже портрета на каминной доске были высечены слова; Дэнис сделал шаг и прочёл их.
... разбив порядок вековой, В— Марвелл, — произнёс Пьятт. — Вы слышали, верно, эту поэму о Кромвеле{3}. Не спрашивайте, кто её выбрал. Но это было правильным решением. Я часто смотрю на эти строки, когда работаю здесь. Итак... Там, дальше по коридору, если хотите, можете помыть руки. Выпить не желаете? Нам нужно убить некоторое время. А, вот и Давенант.
— Приветствую, Дэнис, — сэр Джеффри опустил лист «Таймс». — Рад вас здесь видеть.
— Думаю, мы все рады, — Пьятт взял Дэниса за локоть вежливой, почти нежной хваткой. — Рады, что вы пришли.
Он едва не отказался. Был бы это обычный адрес, телефонный номер или ещё что, он бы наверняка не пришёл; однако металлическая пластинка с коричневой ленточкой не давала забыть о приглашении, словно натянутый поводок. Не потеряйте её, сказал Давенант. Он оставил её в жилетном кармане; касался её, когда лез туда за спичками; пытался перекладывать в другие карманы, но где бы она ни находилась, а избавится от ощущения ее присутствия не выходило. В конечном счете он решил ею воспользоваться, скорее потому, что устал бороться с этим постоянным ощущением, чем по другой причине; или он так говорил себе. В дождливый предвечерний час он явился в указанное Давенантом место, «Благотворительное восточное общество», и обнаружил его полностью подходящим под описание: закопченное здание в стиле французской готики, некогда частное, но впоследствии ставшее общественным достоянием, с бронзовой табличкой на входе, извещавшей, что внутри совершается некая деловая активность (он не мог представить, какая именно); двойные двери, вестибюль, три телефонных будки, идентичные по виду, но первая была дополнительно оборудована почти незримой щелью. Сердце его почему-то забилось медленнее обычного, но тяжелее, и он опустил карточку в слот — её мгновенно проглотило, точно билет в подземный мир, — вошёл и закрыл дверь будки за собой.
Ничто не двигалось, но всё же впечатление было такое, словно он ступил на движущуюся дорожку, как в аттракционе, где пол уходит из-под ног. Его куда-то перемещало. Ощущение было удивительное и ужасное. Начав паниковать, он попытался вырваться наружу — опасно ли это? — но дверь не открылась, а стекло утратило прозрачность. Точнее, оно было прозрачным снаружи, а изнутри почему-то матовым. Он яростно затряс дверную ручку. В этот момент недвижимое движение с тошнотворной внезапностью прекратилось, и дверь распахнулась. Дэнис вывалился не в вестибюль «Благотворительного восточного общества», а в фойе какого-то клуба. Старомодное, тускло освещённое фойе, с выцветшей турецкой ковровой дорожкой и старым портье, который приветствовал его. За столиком имелись почтовые ящики с дырочками, где ожидала членов Клуба входящая корреспонденция, а ещё подставка для зонтиков. Обстановка эта действовала успокаивающе — до абсурда, как в глупой истории о призраках: «а потом я проснулся». Но Дэнис не поддался её успокаивающему воздействию и не проснулся.
— Вечер добрый, сэр.
— Добрый вечер.
— Всё ещё дождит, сэр? Позвольте ваши вещи.
— Благодарю.
По длинному коридору к нему направлялся один из членов Клуба. Пьятт.
— Сэр?
Дэнис отвернулся к портье.
— Ваш ключ, сэр, — произнёс тот, возвращая ему металлическую пластинку с коричневой ленточкой.
— Это похоже на лифт, — говорил Давенант, пока они потягивали виски в баре. — Должен согласиться, ощущение тревожное; но представьте себе, каково впервые воспользоваться лифтом, ничего не зная о его функциях. Вас запирает в коробке; вы чувствуете движение; двери распахиваются, и вы оказываетесь где-то в другом месте. Странно, да? Ну что ж, и здесь всё так же. Вот только вы не в другом месте. Не совсем в другом.
— Гм, — только и ответил Дэнис.
— Сэр Джеффри, не стоит отмахиваться от этой странности, — сказал Пьятт. — Она поистине поразительна. — Он обратился к Дэнису: — Парадокс этот болезнен, спору нет. Диктуемый им стиль мышления настолько отличен от повседневного, причинно-следственного, которым пользуемся мы все и не властны отринуть, какие
бы тяжкие усилия ни прилагали, что его и представить, в буквальном смысле, невозможно, немыслимо. Тем не менее это так.— Да, — проговорил Давенант. — Игнорировать суть дела, но не забывать о ней: вот в чём фокус. Я встречал монахов, японских и тибетских, знакомых с такими техниками. Их можно изучить.
— Мы обсудим парадокс более фундаментальный, — сказал Дэнису Пьятт, — малым проявлением которого выступает дверь, через которую вы вошли. А более существенно, разумеется, само Дружество. То, что мы здесь сидим и обсуждаем его.
Но Дэнис ничего не обсуждал. Ему нечего было сказать. Чем, в самом деле, мог он ответить на заявление, что, войдя в телефонную будку «Благотворительного восточного общества», он фактически покинул время и оказался за его пределами, завис между актуальным и гипотетическим, в среде не вполне существующей, невзирая на уверенную прочность паркета и надёжное покалывание виски на языке; что в этих вневременных и неизменных палатах заседает общество — «не совсем содружество», говорил Давенант, «ибо такое название носило бы сентиментальный и безвкусный, а то и попросту неверный, характер; поэтому мы зовёмся Дружеством» — мужчин и женщин, которые каким-то образом умудряются внедряться в поток прошлого и, пользуясь своим предзнанием о нём, изменять события, а следовательно, и будущее этого прошлого, будущее, продуктом которого были сами изначально: что мир, породивший Дэниса, мир, знакомый ему в 1956-м, весь порядок вещей, все его воспоминания фактически зависят от воли членов общества и в любой момент рискуют измениться, хотя сам он об этом не узнает никогда; и что его просят присоединиться к ним в этом деле — он услышал слова приглашения, произнесённые пугающе обыденным тоном, и ум его затопили понятия, которые он, однако, не имел возможности как-либо осмыслить; и он не нашёл что ответить.
— Теперь вы видите, — говорил сэр Джеффри, глядя не на Дэниса, а на свой виски, — почему я не стал объяснять вам всего этого в Хартуме. Слова подыскать непросто. Здесь, в Клубе, вне любой системы отсчёта, объяснения возможны. По крайней мере, описательные. Надо думать, не будь у нас такого места, мы бы все с ума посходили.
— А я вот и думаю, — произнёс Пьятт, — не могло ли всё же случиться этого, вопреки всему. — Он ни на кого не смотрел. — В смысле, не могли ли мы сойти с ума.
Мгновение все безмолвствовали. Бармен покосился на них, вероятно, определяя, не требуется ли разбить это молчание своими действиями. Затем Пьятт заговорил опять.
— Конечно, имеются определённые ограничения, — сказал он. — Парень, открывший возможность перемещения во времени, был американцем; он полагал, что доказал принципиальную возможность перемещения только в одну сторону, в прошлое. В некотором смысле это так и есть...
— В некотором смысле, — перебил его сэр Джеффри, — но неверно в общем. Вероятности куда обширнее, чем он предполагал. Или, точнее, предположит, поскольку с вашей точки зрения всему этому лишь надлежит ещё произойти, а это расширяет возможности прямо здесь и сейчас, поскольку, видите ли, что одному будущее, то другому прошлое. (Вы привыкнете к этому, дорогой мальчик. Повторить заказ?). Прошлое — единственная область времени, где у нас имеются непосредственные интересы; единственная сфера, где наши труды будут во благо.Так уж вышло. Поэтому существуют естественные ограничения; верхней границей в будущем выступает время, когда было совершено открытие вышеозначенного процесса, а нижней границей, в прошлом, — основание самого Дружества. Волею Сесила Родса это произошло в 1893-м.
— Как вы сами понимаете, бессмысленно было бы возвращаться в моменты прошлого, предшествующие возникновению общества, — сказал Пьятт. — Это самоочевидно.
— Наложено ещё одно ограничение, — продолжал сэр Джеффри. — Правило хорошего тона, так сказать. Мы воспрещаем человеку возвращаться в уже посещённое им время, по крайней мере, в ту же часть света. Имеется опасность — поразмыслите и увидите, что я прав — столкнуться с самим собой в предыдущей или последующей миссии. Вывести из равновесия, скажу я вам. Полностью сбить с толку. Фокус и сам по себе-то весьма сложен.
Дэнис снова обрёл дар речи.
— Зачем? — выговорил он. — И почему я?
— Зачем? — повторил сэр Джеффри. — Ответ записан в учредительном документе общества: сберегать и расширять могущество Британской империи во всех частях света, защищать её от всевозможных опасностей. И далее, следить за миром во всём мире, поелику это не противоречит первой задаче; наш опыт показывает, что они, как правило, равнозначны. Последнее: сохранять дружеские отношения между собой, и также не в ущерб первой задаче, хотя такие конфликты, смею я надеяться, немыслимы, не считая обычных споров.