Чтение онлайн

О жизни Сниткина (он родился в 1829 г.) до середины 1850-х годов ничего не известно. Начало его литературной деятельности относится к 1856 г., когда в «Современнике» были помещены, по свидетельству его приятеля, каких-то два рассказа [177] .

В 1857–1858 гг. Сниткин работал над комедией «Контр-мины» и романом «Увлечения», одна глава из которого появилась в журнале «Светопись». Публикуя ее, редакция «Светописи» сообщала, что роман «молодого талантливого писателя» «с января 1860 года будет печататься в одном из наших журналов первой величины» [178] . Однако, кроме этой главы, больше ничего не появилось. Рукопись романа, как и комедии «Контрмины», по-видимому, не сохранилась [179] . Следует отметить, что среди рукописей, отобранных у Чернышевского при аресте в 1862 г. и затем возвращенных Некрасову, была «Оборотливые люди, комедия Сниткина» [180] . Те же ли это «Контр-мины» или что-нибудь другое — неизвестно.

В 1858 г. в аудитории факультета восточных языков Петербургского университета, студентом которого он был, Сниткин познакомился с Л. П. Блюммером и сблизился с ним на почве общих литературных интересов: оба, в частности, с глубокой симпатией относились к творчеству Островского. Они сошлись с Д. Д. Минаевым, тогда еще совсем молодым поэтом, и задумали издавать в 1859 г. еженедельную газету «Русский телеграф». Сниткин должен был заведовать литературным отделом. Но их план не осуществился — цензурное ведомство не дало им разрешения на издание газеты, сомневаясь в их «нравственном направлении», т. е. политической благонадежности [181] .

Сниткин все время жил в бедности, а теперь он неожиданно оказался в еще более тяжелом материальном положении. Однажды на даче под Петербургом он сказал Блюммеру: «Ну, вот видите, я вам говорил, говорил я вам, Леонид Петрович, что нам счастья нет… У меня припадков зависти, право, никогда не было; но как взглянешь на этих ослов… гуляющих беззаботно и глупо улыбающихся, да как вспомнишь, что ни моей Лизе, ни моему Лекке завтра нечего есть будет — у-у! как завидно станет… Из всех предположений, из всех надежд остался, нет, не остался, а создался — огромнейший шиш!.. Да, Леонид Петрович, и теперь я — не Сниткин, а Шишкин…» Разговор продолжался в том же духе, пока Сниткин не воскликнул: «О Шишкин! не унывай! — ты поэт!»

В том же 1859 г. Сниткина постигла и другая неудача. Он намеревался издать сборник своих пародий «Перепевы из русских современных поэтов Амоса Шишкина»; цензор, рассматривавший рукопись, потребовал от него каких-то «поправок», и сборник (по причинам, которые трудно установить на основании сохранившихся данных) издан не был [182] .

С конца 1859 г. Сниткин сотрудничал в «Искре». Одновременно он вел фельетонное обозрение «Петербургская летопись» в журнале «Светоч», а также печатал стихи в издававшемся при «Светоче» «Карикатурном листке» и в юмористическом журнале «Развлечение» [183] .

В последние три года своей жизни Сниткин, по свидетельству Блюммера, написал несколько небольших рассказов, частично «из простонародного быта», но они не были напечатаны. Уже после смерти Сниткина были опубликованы две его вещи: рассказ «Танкред» в «Иллюстрации» (1860, № 138–144) и большая повесть «Стрикаловский барин» в «Библиотеке для чтения» (1860, № 10).

На «Стрикаловского барина» обратил внимание Тургенев и рекомендовал Герцену прочитать повесть Сниткина. В ответ на это Герцен писал: «Хоть и видно, что еще перо не устоялось, а хорошо» [184] . Герцен считал, что в «Стрикаловском барине» чувствуется воздействие Тургенева («Стрикал подражает тебе»), но повесть и по своим персонажам и по стилю, пожалуй, ближе к Писемскому. Как бы то ни было, и «Танкред» и «Стрикаловский барин» свидетельствуют о бесспорном беллетристическом таланте Сниткина и хорошем знании жизни русской деревни и провинции незадолго до реформы 1861 г. В «Стрикаловском барине», писала газета «Русский инвалид», много «неподдельного юмора, наблюдательности, знания общественной жизни, человеческой натуры, поэзии, умения рассказывать» [185] .

Как

указано выше, Сниткин сотрудничал в «Искре» с конца 1859 г., т. е. очень недолго. Но редакция «Искры» ценила поэта и напечатала целый ряд его вещей и после его смерти, в 1861–1862 гг. В примечании к его «Антологическим стихотворениям» «Искра» сообщала: «Читателям нашим известно, что под псевдонимом Амоса Шишкина писал А. П. Сниткин, писатель с замечательным сатирическим дарованием, в прошлом году умерший» [186] . «Особенность его юмора, — писал Н. Курочкин, — состояла в неожиданности оборотов, в комических сближениях и в бойкости и веселости изложения» [187] .

Скажи мне, подруга, не сам ли Зевес, Спустившись на облаке светлом с небес, В блаженстве со смертной три ночи провел И дочку такую на свет произвел? С обидной насмешкой глядя на меня, Наивно сказала подруга моя: «Какой тут Зевес и какая тут ночь! Я просто военного писаря дочь». <1859> Звезда прелестная Венеры нежно-страстной! Пока Диана лик скрывает свой прекрасный За ближней рощею — молю тебя: свети, Чтоб было через лес мне не темно идти. Покинул я свой дом не для трудов опасных, И в сердце не таю я замыслов ужасных. Нет, мне назначила лесничего жена Свиданье тайное в лесу. Теперь она Давно, я думаю, супруга напоила. Так некогда и ты Вулкана проводила. <1859> Увы, давно прошли счастливые те годы, Когда, послушные лишь голосу природы, Народы мирно жизнь среди полей вели И реки не водой, а нектаром текли; Когда за смертными Юпитер увивался И Бахус замертво с людями напивался; Когда не привлекал Венеру денег звон И неподкупен был прекрасный Аполлон; Когда с Фемидою в согласьи судьи жили И правдой правому, а злому злом платили; Когда сам грозный Зевс преступников карал И только лишь один Меркурий плутовал; Когда… Но для чего нам попусту роптать? Чем век наш не хорош? Чего еще желать? Хоть нравы-то у нас теперь не слишком чисты, Хоть денег за труды не платят журналисты, Хоть Аполлон порой несет такую дичь, Которой ни богам, ни смертным не постичь,— Да гласность грозная повсюду процветает И за делами всех бессонно наблюдает… Забыв поэзию, людей и всё на свете, Я ехал с милою в извозчичьей карете, Спеша под кровлею крестьянской отдохнуть И в тишине ночной в восторгах утонуть. То было первое блаженное свиданье: Красавица, склонясь на страстное желанье, Решилася тайком покинуть отчий дом, Чтоб сутки провести с любовником вдвоем. (Кто любит истинно, в том безгранична вера!) Для смелости с собой мы взяли редерера, Бутылку коньяку, наливок двух сортов И вкусных 35 с грибами пирожков. (К несчастью, одарен я страшным аппетитом, А поцелуями, увы! нельзя быть сытым.) Но вот приехали. С улыбкой на лице Встречает толстая нас баба на крыльце И в комнату ведет, где, пар густой пуская, Сердито самовар ворчит, на нас пеняя…  ………………………………… ………………………………… Остались мы одни. Обвив меня руками, Подруга милая впилась в меня устами. И этот поцелуй так много говорил, Что понял я его и — свечку погасил… Когда в ночной тиши я вспомню вдруг о ней, Как с ней ложились мы вдвоем на это лоно,— То плачу я тогда, как плакал иудей, Влекомый в дальний плен от стен родных Сиона. Не жаль мне капитал, который я убил На шляпы, на цветы, на шелковые платья; Не жаль мне ничего, что ей я подарил За жаркий поцелуй, за страстные объятья; Я не сержусь за то, что мне ты предпочла Улана с длинными, пушистыми усами… Но, от меня бежав, зачем ты унесла Шкатулку с деньгами и ценными вещами!