Под куполом
Шрифт:
Тем временем Горес сидел на половом коврике и смотрел вверх, ожидая от нее какого-либо руководящего жеста, как всегда. Но Джулия была слишком опустошенная, чтобы руководить, и очень утомленная, чтобы двигаться еще куда-нибудь. Она была почти уверена, что слетит где-то с дороги и убьет их обоих, если отважится вновь куда-то ехать.
И думала она сейчас не о сгоревшем доме, в котором прошла все ее жизнь, а о выражении лица полковника Кокса, когда она спросила у него, не бросили ли их на произвол судьбы.
«Отнюдь, - ответил он.
– Абсолютно нет». Но, проговаривая эти слова, в глаза ей он старался не
На крыльце стояла деревянная садовая кушетка. Если надо, она может и на ней подремать. А может…
Она толкнула двери, они оказались незапертыми. Она поколебалась, а Горес нет. Безоговорочно уверенный в том, что его хозяйка всюду свободно вхожа, он моментально направился в дом. А за ним и Джулия на другом конце поводка, с мыслью: «Теперь решение принимает мой пес. Вот как оно стало».
– Эндрия?
– негромко позвала она.
– Эндрия, ты дома? Это я, Джулия.
Наверху, лежа на спине, храпя, словно какой-то водитель-дальнебойщик после четырехдневного рейса, Эндрия шевелила лишь одной частью тела: левой ступней, которая еще не устала от своего спровоцированного очищением организма, дерганья и дрыганья.
В гостиной было темно, но не так чтобы полностью; Эндрия оставила в кухне включенной питающуюся от батареек лампу. И запах здесь стоял. Окна были настежь, но без сквозняков смрад блевотины не выветрился полностью. Кто-то ей говорил, что Эндрия заболела? Что-то о гриппе?
«Может, это и грипп, но с не меньшим успехом это может быть абстинентный синдром, если у нее закончились те ее пилюли».
В любом случае, болезнь является болезнью, а больные люди не любят быть одинокими. Итак, в доме пусто. А она так утомлена. В конце комнаты стоит хороший длинный диван, он ее манит. Если Эндрия придет домой завтра утром и увидит здесь Джулию, она ее поймет.
– Возможно, даже предложит мне чашечку чая, - произнесла она.
– И мы вместе посмеемся с этого приключения.
– Хотя возможность смеяться по любому поводу, в любом будущем, казалась ей сейчас нереальной.
– Иди сюда, Горес.
Она отцепила поводок и направилась через комнату. Горес не сводил с нее глаз, пока она, примостив себе под голову подушку, не улеглась на диване. И тогда пес и сам лег, положив нос на лапу.
– Хороший мальчик, - произнесла она, закрывая глаза. И сразу увидела перед собой Кокса, как тот избегал ее взгляда. Потому что Кокс считал, что они будут оставаться под Куполом очень долго.
Но тело имеет понятие о жалости, которое неизвестно мозгу. Джулия заснула с головой меньше чем в четырех футах от того коричневого конверта, который этим утром ей старалась передать Бренда. Где-то позже на диван запрыгнул и Горес, свернулся у нее в ногах. Такими и увидела их Эндрия, когда спустилась вниз утром двадцать пятого октября, определенно чувствуя себя лучше, чем в течение многих последних лет.
16
Их было четверо в гостиной Расти: Линда, Джеки, Стэйси Моггин и сам Расти. Он налил каждому по стакану холодного чая, а потом изложил все, что узнал в подвале похоронного салона Бови. Первый вопрос прозвучал от Стэйси, сугубо практичный.
– Ты не забыла там запереть?
– Нет, - ответила Линда.
– Тогда дай мне ключ, надо положить его назад.
«Наши и не наши, - подумал Расти вновь.
–
Линда отдала ключ, потом спросила у Джеки, не имела ли она каких-нибудь проблем с девочками.
– Никаких судорог, если это тебя беспокоит. Спали, как ягнята, все время, пока тебя не было.
– Что нам теперь со всем этим делать?
– спросила Стэйси. Маленькая, но решительная женщина.
– Если вы хотите арестовать Ренни, мы должны вчетвером убедить Рендольфа это сделать. Мы, трое женщин-офицеров, и Расти, как действующий патологоанатом.
– Нет!
– воскликнули в один голос Джеки и Линда. Джеки решительно, Линда испуганно.
– У нас есть только лишь предположения и никаких доказательств, - объяснила Джеки.
– Я не уверена, что Рендольф нам поверил бы, даже если бы мы ему показали сделанные камерой слежения снимки, на которых Ренни ломает шею Бренде. Они с Ренни сейчас в одной лодке, плыви или тони. И большинство копов станут на сторону Пита.
– Особенно новые, - добавила Стэйси, утопив пальцы в копне своих белокурых волос.
– Большинство из них не очень смышленные, но довольно нахальные. И им нравится носить оружие. К тому же, - она наклонилась ближе, - сегодня появятся то ли шестеро, то ли восемь новых. Всего лишь старшеклассники. Глупые, и сильные, и преисполненные энтузиазма. Меня они пугают не на шутку. Даже больше, Тибодо, Ширлз и Джуниор Ренни расспрашивают новичков, кого бы они могли посоветовать еще. Пройдет пару дней, и полиция уже перестанет быть полицией, она превратится в армию подростков.
– Значит, никто нас не захочет выслушать?
– спросил Расти. На самом деле без иллюзий спросил, просто желая подвести черту.
– Совсем никто?
– Генри Моррисон, возможно, - сказала Джеки.
– Он понимает, что происходит, и ему это не нравится. А что касается других? Они будут делать, как все. Отчасти потому, что напуганы, а отчасти потому, что им нравится власть. Такие ребята, как Тоби Велан или Джордж Фредерик, никогда прежде ее не имели; а ребята на подобие Фрэдди Дентона просто падонки.
– И что это должно означать?
– спросила Линда.
– Это означает, что мы пока что должны держать рот на замке. Если Ренни убил четырех людей, он очень-очень опасная особа.
– Выжидание сделает его не менее, а более опасным, - заметил Расти.
– Мы, Расти, должны беспокоиться о Джуди и Дженнилл, - напомнила Линда. При этом она грызла себе ногти, чего Расти уже много лет за ней не замечал.
– Мы не можем рисковать, не дай Бог, чтобы с ними что-то случилось. Я даже мысли такой не предполагаю и тебе не позволю.
– У меня тоже есть ребенок, - произнесла Стэйси.
– Келвин. Ему лишь пять лет. Мне понадобилась вся моя храбрость, только чтобы выстоять сегодня на стреме около похоронного салона. Сама мысль о том, чтобы пойти с этим к идиоту Рендольфу… - Ей не было потребности продолжать; все проговаривала бледность ее щек.
– Никто и не просит тебя это делать, - сказала Джеки.
– Сейчас я лишь могу доказать, что против Коггинса было применен тот бейсбольный мяч, - напомнил Расти.
– Кто-нибудь мог им воспользоваться. Черт побери, им мог воспользоваться хотя бы и его сын.