Плохие слова
Шрифт:
Еще тут бездонное количество простокваши. Малина и вишня не продаются стаканами на рынке, а щедро растут прямо на ветках. Есть река и лес. Множество животных. Например, гуси и свиньи. Свиньи совсем не такие, как о них принято думать. Они розовые и послушные. Хотя и пованивают навозом. Гуси еще прекраснее. Более умилительных существ, чем маленькие гусята, я не видел никогда в жизни. Еще есть коровы. И бодливые молодые бычки. Однажды такой бычок, совсем теленок, погнался за мной. Я убегал что было сил, но бычок все равно меня настигал. И тогда я повернулся и от отчаяния врезал ему кулаком между едва видных из-под шерсти рожек. Бычок убежал. От этого случая у меня осталось два воспоминания. Во-первых, на мне были индийские джинсы «Милтонс», и я очень хорошо запомнил, как неудобно бегать в джинсах.
В деревенском обиходе имеется длинный пастушеский кнут, называемый словом «пуга». Это еще одно забавное слово. Умение громко щелкать таким кнутом для мальчика обязательно. Так же как свистеть, нырять рыбкой, лазать по деревьям и курить по-взрослому, затягиваясь. Я лет тридцать не щелкал «пугой», но уверен, что все равно сумею. Это как кататься на коньках — разучиться невозможно.
На станцию мы приехали на лошади. На колесах, как здесь говорят. Коня зовут Головач. «Колеса» вовсе не намекают на автомобиль. На колесах — значит не верхом и не на санях, а в телеге. Такой здесь язык. Автомобили появились гораздо позже, чем этот язык.
Нас привез Дедушка Володя.
Дедушка Володя — типичный харизматик. Про «выпьем за Сталина», трех танкистов и одинокую гармонь он на деревенских праздниках поет так, что ему улыбаются девушки, замужние женщины, вдовы, старухи и дети. Дедушка Володя воевал с японцами. У него есть орден Красной Звезды и медаль «За отвагу». На Девятое мая он надевает только эти две награды, а все остальные, юбилейные, игнорирует. Так рассказывают соседи. Сами мы не видели, потому что Девятое мая всегда встречаем в Москве. Еще Дедушка Володя надевает награды в какое-то там сентября. Это день капитуляции Японии и официальное окончание Второй мировой войны. Но этого мы тоже не видим. Сентябрь мы и подавно проводим в Москве, потому что школа.
Однажды мы с братом нашли маленький ключик и вскрыли ящик письменного стола, где среди разных интересных вещей были и награды Дедушки Володи. Мы стали весело их примерять, придумывая себе заодно воинские звания, за чем нас и застал Дедушка Володя. Он нас не ругал. Просто отобрал Звезду и «Отвагу», самые тусклые, самые таинственные и настоящие награды. Остальными разрешил играть и велел положить потом на место.
Дедушку Володю на войне ранило в шею, и она у него до сих пор болит при какой-то там неправильной погоде. Командир батареи Дедушка Володя перевернутыми для прямой стрельбы гаубицами встречал танковую атаку японцев, которые прорвались в наш тыл. Попасть из гаубицы в танк — дело невозможное. Но Дедушка Володя устроил такую плотность неприцельного артиллерийского огня, что японцы испугались и отступили. Они, наверное, решили, что их поджидает целая армия.
Все фильмы о войне, кроме «А зори здесь тихие», Дедушка Володя смотрит крайне скептически. «Танк, — говорит он, — это страх и смерть. Танк невозможно подбить гранатой. Они там все брешут. Танки выдерживают прямое попадание артиллерийского снаряда».
Уже после войны Дедушку Володю вышибли из армии за какую-то провинность. Помню чьи-то смутные недомолвки о том, что Дедушка Володя несколько лет сидел. Время было сами знаете какое. Об этом никто никогда не говорил.
Ростом Дедушка Володя чуть выше среднего и очень силен физически. Даже в том смутном возрасте, когда для мальчика самый сильный мужчина на свете это однозначно папа, я догадывался, что Дедушка Володя еще сильнее. Тело Дедушки Володи бугрится мускулами. При сгибе локтя на его руке выкатывается шар размером с небольшую круглую дыньку. Но увидеть это можно только в бане. Потому что Дедушка Володя никогда не носит рубашек с короткими рукавами и даже летом укладывается спать в длинном белье. От Дедушки Володи я в жизни не слышал ни одного слова матом. Даже в виде случайного восклицания, не говоря уже о намеренных ругательствах.
У Дедушки Володи имеется огромное количество журналов «Вокруг света», скопившихся чуть ли не с пятидесятых годов, и два десятка книг военно-патриотического и героико-романтического (про полярников и моряков) содержания.
Дедушка
Володя построил большой просторный дом и вырастил приемного сына, моего отца. Когда молодого родителя придавило в шахте двухтонным куском угля и врачи поторопились выписать какую-то там группу инвалидности, Дедушка Володя забрал его из Ворошиловграда домой и поставил на ноги упражнениями с гирями и турником. После этого отец стал называть Дедушку Володю папой. А также распрощался с карьерой шахтера и поступил в институт.Умирая, Дедушка Володя кричал: «Марк, пусти! Пусти меня, Марк! Дай мне войти!» Марка, его коллегу, похоронили двумя месяцами раньше.
Дело в том, что Дедушка Володя пахал землю. Он был тракторист и комбайнер. Очень хороший комбайнер. Каждый сезон о нем писала местная газета. Он водил самый старый советский комбайн СК-4, потому что на «Нивы» и «Колосы» колхозное начальство приманивало молодежь. Марк Кацай водил точно такой же мастодонт. Вместе они обычно открывали сезон жатвы. Шли впереди на своих развалюхах, а сзади клином выстраивались «Нивы» и «Колосы». Так и писали из года в год: «Первыми вывели в поле агрегаты Марк Иванович Кацай и Владимир Семенович Мирошник…»
Я много раз ездил с Дедушкой Володей на комбайне. Возможность залезть на комбайн среди деревенских детей, а тем более среди нас, заезжих дачников, считалась большой удачей. Мужчины-комбайнеры были колхозной элитой. Все остальные: электрики, скотники, слесари, водители, не говоря уже о разных кладовщиках и конторских служащих, стояли далеко позади. За месяц уборки опытный комбайнер зарабатывал до пятисот советских рублей плюс тонну пшеницы. Дедушка Володя зарабатывал немного меньше. Я хорошо помню, как он, ругаясь, включал заднюю скорость, чтобы подобрать оставшиеся под жаткой отдельные колоски. Дедушке Володе в то время уже перевалило за шестьдесят. Он хорошо помнил, что такое были эти колоски в первые годы после войны.
Я никогда не выбрасываю хлеб.
Засохший хлеб у меня превращается в гренки, в чесночный или луковый суп.
Хлеб, которому исполнилось несколько дней, я прячу в холодильник, чтобы он не заплесневел. Если плесень все-таки появилась, я обрезаю хлеб по краям, и он превращается опять-таки в гренки, в чесночный или луковый суп. Есть много других рецептов, в которых требуется черствый хлеб. Запеканки, например. Или панировка для отбивных. Но все это бывает крайне редко. Обычно хлеб мы осваиваем в обычном порядке. Моя семья привыкла к тому, что хлеб выбрасывать нельзя.
Это нам на память от Дедушки Володи.
Станция Погар, ожидающая поезда вместе с нами, расположена в глухом углу между Россией и Украиной. Сейчас это Брянская область, до войны была Орловская, а при царе — Черниговская губерния. Еще раньше здесь была граница леса со степью и проходной двор для всяких сомнительных личностей с кривыми саблями. Выходцу из этих мест, кстати говоря, стоит памятник на Красной площади. Да-да, именно на Красной площади в Москве. Это не кто иной, как князь Дмитрий Пожарский, чьей родовой вотчине, городу Пожар, ныне Погар, — почти тысяча лет. Нет никаких сведений о том, что сам князь Дмитрий бывал здесь. Когда пробил час его славы, князья Пожарские уже несколько поколений имели московскую прописку и служили царю. Но свою «фамилию» Дмитрий Михайлович получил от владения предков — удела Пожар.
Погар на несколько лет старше Москвы, буквально на пять или десять. Тогда, задолго до князя Пожарского, здесь поочередно рулили черниговские и новгород-северские вооруженные формирования. Известно, что по крайней мере один раз городишко Пожар посетил с хозяйственной целью отец главного персонажа «Слова о Полку Игореве», черниговский князь Святослав Ольгович.
Ни о чем подобном сегодняшние жители города не знают. Краеведческого музея в городе нет. Кремля или крепости тоже нет. Слишком много народу шастало по этой земле туда-сюда, чтобы осталось хоть что-нибудь долговечное. Нет и памятников, кроме стандартного ленинского изваяния на площади перед райкомом партии и еще памятника неизвестно как попавшему сюда Щорсу. Кто такой Щорс? Кажется, красный командир. Кровь у него на рукаве, больше я ничего о нем не знаю.