Плохие слова
Шрифт:
Тамара после урока говорит:
— Этого больше не должно быть. Понятно?! Понятно, я спрашиваю?!
Понятно, понятно. Давно пора его в милицию сдать. Только никому это не нужно, ни Тамаре, ни директрисе — приводить в школу ментов и устраивать разборки за три месяца до выпуска.
Тогда я такую штуку придумала. Взяла свой кошелек, аккуратненько отогнула подкладку и разборчиво написала: «ЭТОТ КОШЕЛЕК ТОЛЬКО ЧТО УКРАДЕН ВИТАЛИЕМ ЛИПКИНЫМ У ЕЛЕНЫ КОТОВОЙ». И обратно подкладку пригладила, ничего не видно.
Здорово! Как до такой простой вещи раньше никто не додумался?
В школе утром сразу же показала
— А ты, Котова, сообразительная, — Сорокин говорит.
Я вытащила деньги, положила для веса рублей двадцать мелочи. И в куртке оставила, как будто забыла. Чтобы краешек из кармана выглядывал.
Как только клюнет, тут мы его с поличным и сцапаем.
А надпись — вот она.
Все, не отвертеться ему на этот раз.
Теперь кошелек — вещественное доказательство.
Вчера, за несколько часов до смерти, в интервале от четырнадцати до четырнадцати десяти он был украден погибшим Виталием Липкиным у Елены Котовой, одноклассницы.
Упражнения
Посвящается памяти Сони Русиновой.
В этом рассказе остались ее стихи, и сама она
всегда с нами
Нет ничего лучше, чем слякотная осень или морозная зима.
Прижаться боком к батарее и смотреть в окно на бегущих под дождем людей.
У моих снова гости, пьют чай.
Хозяева квартиры, неизвестно почему, сразу обозначились этим родственным словом — «мои», хотя менее близких мне людей нет, кажется, и в другом полушарии. Шумные и убогие одновременно. По крайней мере, больше не зовут к столу. А вообще к ним ходит едва ли не весь дом.
Проходной двор.
Выставляют свои тридцать три варенья и белый хлеб с маслом. Есть даже варенья из кабачка с лимоном и кабачка с апельсином.
Мерзость.
Невозможно смотреть, как они едят.
Если Бог есть, почему его до такой степени нигде не видно?
Как учитель, который задал домашнее задание, а сам заболел и не может его проверить. И дети рады, скачут друг у друга на головах. Лентяи радуются больше всех, им все сошло с рук. Отличникам обидно, целый вечер учили, а вышло впустую. А учитель, может быть, прячется в это время за дверью и тайком ставит в журнал оценки.
Потом придет другой учитель и скажет:
— Дети, вместо математики у вас будет пение.
В двадцать первой группе новенькая. Мара. Странное имя.
Ужас! Оказывается, я один не смотрел «Окна». Лола говорит, что это европейский мейнстрим. Максим скептически кривит губы. Если бы у меня папа был владельцем трех ночных клубов, я тоже кривился бы не переставая и плевал бы на весь европейский мейнстрим вместе с азиатским и американским.
Лежал бы в гамаке и читал книги.
Интересно, наверное, было родиться дворянином. Просто родиться и сразу быть не таким, как все. А еще лучше иметь титул: каждая секунда твоей жизни бьется кровью и разумом десятков поколений.
А потом стать революционером. Бросить бомбу в царя, с пороховым треском расстрелять в подвале маузер, топтать сапогами кровь и разум поколений, напиваться ею допьяна, а потом, напившись, строить новый, прямоугольный и громогласный мир.
Примерно об этом
мы говорили позавчера. Лола привела какого-то азиата, кажется узбека. Азиат был великолепен, жаль только, что скоро ушел. Даже Максим при нем оставил свою улыбочку, слушал внимательно и выбирал выражения. Потом оказалось, что азиат прямой потомок Тимура, железного хромца. Он ушел, а мы стали говорить о нем. Лола сказала, что вот это и есть голубая кровь, мистические царственные гены. Я возразил, что дело не в крови и генах, что у него примерно такой же гемоглобин в крови, такие же красные и белые тельца и прочее мясо. Дело в мозгах, в самосознании. С раннего детства человек чувствует себя потомком великой личности, это его питает из года в год, выпрямляет его спину. Пошлость и глупость становятся для него физически невозможны, а ум и благородство, напротив, естественны.Кажется, все впервые согласились скорее со мной, чем с Лолой. Она, правда, стала говорить о космосе и кармическом предназначении, но я был более убедителен, хотя и не столь изощрен.
А моя мать торгует яйцами под окнами собственного дома на вокзальной площади. Зимой бегает греться. Брат сидит в тюрьме за разгром вагона электрички, ожидает амнистии.
Летом пыль, зимой сугробы в человеческий рост.
Никогда туда не вернусь, даже на каникулы не поеду. Не хочу. Лучше в Болгарию, яблоки собирать.
Мои ждут с Севера сына. До сих пор есть, оказывается, какие-то большие стройки, куда люди ездят на заработки. Сын два года потратил на то, чтобы накопить на машину и первый взнос за квартиру в кредит. Два года своей единственной жизни ради жестянки на колесах и крыши над головой.
Не понимаю.
Мои говорят, что он сразу поедет в свою новую квартиру, а комната останется мне.
Хорошо бы.
Где я еще найду комнату за такие деньги?
У дома на вокзальной площади, как начала пути, тоже есть преимущества. Видно, к чему стремиться, от чего барахтаться. Сразу приходит на ум какой-нибудь тривиальный Наполеон или, скажем, Линкольн. Но по крайней мере, из всех наших я один не платил деньги за поступление. У Максима, например, уже все в порядке до самой старости.
Наверное, это скучно.
Впрочем, что есть путь?
Мара.
Оказалось, она наполовину цыганка. Очень некрасивая, большие губы всегда по-дурацки приоткрыты.
Верхние зубы просто огромные, а между ними щель. Глаза, правда, тоже большие, какие-то марсианские. И грудь большая.
Забавно, сама маленькая, а у нее все большое.
Полдня ходил по улице в костюме сотового телефона. Жаль, что нельзя было читать. Зато можно неторопливо перекладывать в голове разные мысли. Как камешки. Обтесывать их, подгонять друг к другу. Строить свою башню.
Лола сказала, что это очень оригинально, смотреть на мир из телефонной трубки.
Что, если внутри каждого телефона живет маленький человечек?
Черно-белая эротическая фотография Божлевича.
Очередь в три витка, а мы непринужденно проходим внутрь, у Лолы всегда есть билеты.
Пошлое прикосновение к чужой избранности, завистливые взгляды толпы.
Лола трогала Кленевского за рукав и показывала взглядом: ах, смотри вон там! А вот еще!
Кленевский сдержанно восхищался.