Печаль на двоих
Шрифт:
— Вы имеете в виду, для еще одного клаустрофобного женского заведения?
Пенроуз рассмеялся.
— На самом деле у меня, конечно, на это времени нет, хотя должна признаться, что порой так приятно сменить обстановку. К тому же там можно завести важные связи — поэтому я и участвую в их попечительском совете. Некоторые из наших медсестер — выпускницы связанного с клубом колледжа, а многие дамы из нашего Общества содействия заключенным — члены клуба. Цинично говоря, в «Клубе Каудрей» как нельзя лучше вербовать дам, у которых времени и денег хоть отбавляй, и Селия Бэннерман очень
— А вы обедали прошлым вечером в клубе?
— Какой очаровательный способ выяснить, есть ли у меня алиби! Нет, я была здесь. Я пришла сюда сразу после примерки — уладить кое-какие неприятности в больничном крыле. Когда кто-то из сотрудников болен, нет ни минуты покоя: все при деле, а в данном случае — при «утке». И мое присутствие здесь многие могут подтвердить.
— А у Марджори были какие-то дела в клубе, помимо подготовки к представлению?
— Насколько мне известно, нет, хотя вчера в обеденный перерыв я на нее там наткнулась: она что-то привезла. Похоже, Марджори чувствовала себя в клубе как рыба в воде. И этой дамочке Тимпсон всыпала по первое число.
— Да? Каким же образом?
— Ну, вы знаете женщин такого сорта: ужасные снобы и терпеть не могут, когда девушки вроде Марджори выходят в люди, — а Марджори явно получала удовольствие от того, что имела ничуть не меньше прав находиться в клубе, чем эта Тимпсон.
— Но никаких мстительных выпадов не было?
— О нет, Марджори вела себя несколько вызывающе, но я ее не виню. На самом деле я ее даже на это подвигла.
— Не знаю, известно вам это или нет, но некоторые члены совета получили довольно неприятные письма.
— Знаю. Я сама такое получила.
— Неужели? Но в списке, который нам дала мисс Бэннерман, вы не значитесь.
— А я о нем никому и не докладывала. Мне, на моей должности, приходит уйма писем — в основном доброжелательные и в основном подписанные, но не все. Как только оно пришло, я его порвала.
— Можно вас спросить, о чем в нем шла речь?
— Конечно. В нем утверждалось, будто меня на эту должность пристроил кто-то из моих приятелей в министерстве внутренних дел.
— А есть ли, по вашему мнению, хоть какая-то вероятность, что Марджори имеет отношение к этим письмам?
— Ни малейшей, — без колебаний ответила Мэри. — По крайней мере к моему письму. Такое вообще не в ее стиле. Если Марджори что-то не устраивало, она тут же прямо об этом говорила. А на министерство внутренних дел ей вообще наплевать.
— А с Люси Питерс Марджори подружилась в тюрьме или они были знакомы до этого?
— Подружились в тюрьме. Люси — человек совсем другого сорта: она жертва, — а Марджори, по крайней мере до сегодняшнего дня, жертвой назвать было никак нельзя.
— А за что сидела Люси?
— За воровство у своего хозяина. Правда, через три месяца ее пребывания в «Холлоуэе» мы обнаружили, что и ее хозяин — вернее, его сын — тоже кое-что у нее украл. С правовой точки зрения
это, конечно, не оправдание, но Люси умом не блистала, а с ее чувствительностью ни тюрьма, ни беременность ей были не по силам. Когда же приходится иметь дело одновременно и с тем и с другим, катастрофа почти неизбежна, поэтому я и попросила Марджори за ней присмотреть.— И Марджори с радостью согласилась?
— О да. Наверное, мне и просить не надо было: Марджори мгновенно замечала беззащитных.
Пенроуз тут же подумал: чью-то беззащитность Марджори явно переоценила, и кончилось это трагически, — но высказывать вслух данную мысль не стал.
— А вы говорили с Люси? — спросила мисс Сайз.
— Нет. Когда мы приехали в клуб, ее уже отпустили домой.
— Возможно, она даже еще не знает, что Марджори убита.
— Мы поговорим с Люси, как только она вернется на работу сегодня вечером, и я позабочусь, чтобы к ней отнеслись с сочувствием: сержант сказал, что вы о ней тревожились.
— Конечно, ведь Люси с Марджори были близкими подругами. И пожалуйста, скажите ей, что она может прийти ко мне в любое время.
— Обязательно скажу. А как вы думаете, Марджори стала бы покрывать Люси?
— Скорее всего да. А почему вы спрашиваете?
— В клубе обнаружено воровство. Одна из пропаж найдена у Марджори.
— Что это было?
— Серебряная рамка для фотографии.
— А на фотографии?
— Что-что?
— А что было на этой фотографии?
— Женщина с маленьким ребенком.
— В этом-то и суть кражи. Ценность рамки для Люси не имела значения. Она все еще горюет о своем сыне — отдав ребенка, никак не может избавиться от горечи и боли. Эти чувства вовсе не та скорбь, что переживают по ушедшим из жизни. Тут нет определенности и нет никаких ритуалов вроде похорон, с которых начинается исцеление. Если женщина отдает ребенка на воспитание, то уже больше не имеет права ничего о нем знать, и для большинства эта неопределенность невыносима. Люси очень страдала и, судя по всему, продолжает страдать. А Марджори, конечно, встала бы на ее защиту.
«Неудивительно, что рукопись Джозефины ее так расстроила», — подумал Пенроуз.
— А как в тюрьме проходит процедура усыновления? Матерей поощряют отдавать своих детей на воспитание?
— Нет, это решают исключительно они сами. Дети рождаются в больничном крыле, где за матерями внимательно ухаживают перед родами и существенно помогают после родов. Когда же они выходят из тюрьмы, им дается новый комплект одежды для ребенка. Вещей этих, наверное, не так и много, но все же какая-то помощь.
— А если мать решает отдать ребенка на воспитание?
— Тогда мы все устраиваем для нее, и как можно безболезненней. В этом нам помогают благотворители, а за благополучием заключенной поручается следить надзирательницам.
«До чего же все изменилось с тех времен, когда отдавали на воспитание Лиззи Сэч, — подумал Пенроуз. — Если бы тридцать лет назад поведение Селии Бэннерман считалось общепринятым, а помощь и поддержка матери-заключенной была бы такой же открытой и продуманной, как сейчас, то по крайней мере одной трагедии, возможно, удалось бы избежать».