Чтение онлайн

В коридоре послышался шум, и Амелия вскочила и принялась колотить в дверь. Дверь отворилась, и она с облегчением увидела Селию Бэннерман.

— Ну? — требовательно спросила она. — Какой приговор у Вейл?

— Два года тяжелых принудительных работ. — На губах Селии блуждала улыбка, а может быть, в свете газовой лампы Амелии это померещилось.

Она сразу почувствовала такое облегчение, что чуть не задохнулась от радости. Тяжелых работ… Что может быть тяжелее часов ожидания, когда только и делаешь, что пытаешься угадать свое будущее? Амелия бы с радостью под проливным дождем

наполняла углем тележки или таскала вверх по лестнице ведра с кипящей жидкостью, если бы только после всего этого могла снова увидеться с дочерью.

— Спасибо, — едва слышно произнесла она.

— Уже услышала? — Позади Селии возникла Этель Стьюк и, глядя на Амелию, криво усмехнулась.

В темно-синем капоре с болтающимися тесемками и привязанной к поясу гремящей связкой ключей, тюремная надзирательница напомнила Амелии персонаж Диккенса, который хоть и не поспел к Рождеству, но все-таки явился, полный решимости о чем-то ее предупредить.

— Ты, Сэч, не обольщайся. У тебя совсем другая история. Вейл никого не убивала.

— Так же как и я. Присяжные в этом разберутся. — Амелия изо всех сил старалась, чтобы голос не выдал ее сомнений.

Стьюк презрительно расхохоталась.

— Вряд ли. Уж Дарлинг свое дело сделает. Его не зря прозвали висельником. — Стьюк подошла к сидевшей на постели Амелии и, легким движением коснувшись ее шеи, нежно расправила ей воротник. Этот жест мог показаться случайным, но значение его было настолько очевидно, что у Амелии все внутри задрожало. — Что ни говори, а Вейл повезло с прокурором: ох уж он и напортачил! — Стьюк сделала паузу, чтобы удостовериться, что ее слова дошли до сознания Амелии. — Беда в том, что теперь он будет тебя защищать. Спи спокойно, миссис Сэч.

Она выпроводила из камеры Селию Бэннерман, и дверь за ними с грохотом захлопнулась. Шаги их постепенно замирали, и Амелия слышала, как окрики надзирательниц становились все глуше и глуше, пока совсем не стихли. Оставшись наедине со словами Стьюк, Амелия почувствовала, что ей даже страшно вскрикнуть.

Когда в послеполуденный час Сильвия Тимпсон открыла дверь и на пороге увидела Фоллоуфилда, она сначала взглянула на него с подозрением, а потом с испугом. Оказалось, что в обособленном предместье Уэсткотт-роуд полицейских жалуют ничуть не больше, чем на Кэмпбелл-роуд. Сильвия с непристойной торопливостью ринулась впереди него внутрь небольшого дома и тут же заняла оборонительную позицию, всем своим видом давая понять, что дальше без объяснений она не даст ему ступить ни шагу.

— Я полагала, сержант, что, если у вас есть еще какие-то вопросы насчет этого малоприятного дела, на них можно ответить в клубе. Мне не нравится, когда меня беспокоят в собственном доме.

Фоллоуфилд вежливо улыбнулся:

— Боюсь, миссис Бишоп, что на сей раз это совсем другое малоприятное дело. — Сержант отметил, как она изменилась в лице, когда он обратился к ней по фамилии мужа. — Вчера вечером убили Марджори Бейкер, и мне надо задать вам несколько вопросов.

Какое-то время Сильвия, казалось, пыталась вспомнить, о ком идет речь.

—

Работница Мотли? Она приходила в клуб вчера днем в обеденное время. Но какое это имеет отношение ко мне?

— Мы беседуем со всеми, кто видел ее в пятницу. Можно мне на минуту зайти к вам?

— Разумеется. — Она провела его в типичную, явно прозябающую без надобности, гостиную, где его внимание привлекла лишь стоявшая на каминной полке фотография — молодая женщина в форме медсестры на тротуаре перед больницей Сент-Томас. Сильвия перехватила его взгляд и вдруг произнесла с нескрываемой горечью: — Это снято так давно, что я и сама себя не узнаю.

— Вы, миссис Бишоп, были медсестрой? Поэтому вы и попали в «Клуб Каудрей»?

— Вы хотите спросить, как я там оказалась? Я, сержант, рассталась со своей карьерой медсестры потому, что сдуру вышла замуж. А теперь я разбираю почту женщин, которые оказались умнее меня — тех, что сохранили свою независимость, — и женщин, которые титулованы или настолько богаты, что их все это вообще не заботит. До чего занятно оборачивается наша жизнь.

— Вы жалеете, что вышли замуж?

— Я была одной из восторженных девиц, что в войну посвятили себя больным и раненым. Наше супружество оказалось типичным — медсестра и раненый солдат, — таких было тысячи. Мы, молодые женщины, считали, что обязаны воздать этим мальчикам сторицей за то, что им пришлось пережить. Но они и были всего лишь мальчиками, искавшими заботливых женщин. Поначалу эти ребята действительно испытывали к нам благодарность, но благодарность быстро тает.

«Она описывает свою семейную жизнь почти так же, как ее муж», — подумал Фоллоуфилд.

— Но какое все это имеет отношение к Марджори Бейкер?

— Вы ведь вчера дежурили, когда мисс Бейкер заходила в клуб?

— Дежурила. Она принесла мисс Бэннерман пакет от Мотли.

— Сколько времени она там пробыла?

— Кажется, минут пятнадцать.

— А с кем еще она говорила?

— Там была мисс Сайз. Они явно знакомы. — По ее тону нетрудно было догадаться, что именно она думает о реабилитации заключенных. — И там, в вестибюле, леди Эшби, как всегда, выставила себя в самом лучшем свете.

— Каким же образом?

— Она, не стесняясь, сказала, что ждет не дождется своей примерки — если вы понимаете, что я имею в виду. И это, кажется, все… Да, еще Бейкер хотела повидаться с Люси Питерс, и я велела ей подождать на улице, пока у Питерс не начнется обеденный перерыв. У нас не принято, чтобы горничные в вестибюле общались с подружками.

— Так мисс Бейкер поговорила с мисс Питерс?

— Думаю, что да. Я потом видела, как мисс Бейкер ждала Люси в сквере на скамейке.

— И она в здании клуба больше никуда не заходила и больше ни с кем не разговаривала?

— Нет.

— И вчера вы видели ее только в это время?

Сильвия пристально посмотрела на Фоллоуфилда.

— Разумеется, только в это время.

— Тогда еще пару вопросов. Где вы были вчера между девятью вечера и полуночью?

— Здесь.

— И ваш муж может это подтвердить?

Она вдруг расхохоталась, но непонятно было — с презрением или облегчением.