Чтение онлайн

— А если он еще холостяк? А если жена умерла?

Пан Абрам невозмутимо продолжал:

— Но пятница — особый день, тут человек ждет уже целиком и полностью, всей душой, это день, когда ангелы спускаются на землю.

— И хватают желающих отправиться с ними на небо, — добавил пан Леон.

— Нет! Нет! Он все перепутал. Не те ангелы.

Пан Леон презрительно надул губы.

Пан Абрам повернулся к нему спиной.

— Потом суббота. Суббота — тяжелая пора. Ужин, синагога, обед.

— Шабес шлуф. — Пан Леон демонстративно прикрыл глаза. Чтобы показать всем, до какой степени его не волнует лекция пана Абрама. Пан Леон не верил в шабат

и в семь дней творения, о которых написано в Библии и в книгах по еврейской истории.

А пан Абрам продолжал свою речь. Во время таких лекций его было не остановить.

— Воскресенье и понедельник — дни, следующие за субботой. Как тут браться за работу? Вторник, первый день после отдыха, тоже день, так сказать, переходный. Едва начнется, уже прошел. Остается среда! — торжествующе закончил он.

Пан Леон недовольно покачал головой:

— Не успеет человек дух перевести, как снова пора молиться.

— Среда еще только через шесть дней? — уточнил директор.

Пан Леон постучал себя пальцем по лбу.

— Вы собираетесь в старости стать благочестивым человеком? — Заданный театральным шепотом вопрос пани Течи неприятно повис в воздухе, точно провокация.

Благочестивый! Сколько раз я слышал это слово? Произнесенное со странной интонацией, в которой ощущалась ирония, но также и нота меланхолии. Благочестивый и прогрессивный, неразлучная пара. Они были благочестивы, он, этот отец Бронки, все время сидел над Книгой, очень благочестивые люди, но нищета там была и грязь, я вам доложу, а когда им убирать, если он все только молился и читал, и семью разве на это прокормишь? А Моше-то был прогрессивным. В Судный день явился в синагогу с ветчиной. Отец сказал матери: мой сын умер, нет у меня больше сына.

Директор вытянул шею. О чем они хотят сегодня дискутировать? Спорить с Богом? А зачем? Чем Он теперь им мешает, если Его нет, а может, никогда и не было?

— Благочестивым? — повторил он вопрос. — Что это за слово? Не заключает ли оно в себе иронии по отношению к набожному человеку? К этой крошечной песчинке, в которой живет душа, чистая, как слеза?

Пани Теча молчала. Другие тоже не стали ничего говорить. Директор и его монологи. Его право, а может, и долг.

— Благочестивым, — задумался он. — Где-то я это обронил по дороге. Собственно, отец обронил, умный, набожный, а пинтеле йид, из тех, что идут следом за отцом и дедом по тропинкам праведности, и все же обронил…

Он вгляделся в их лица.

— Все мы обронили. Это правда. Они. И мы вслед за ними.

После войны все мы, похоже, были прогрессивными и неверующими, так уж как-то вышло, потому что даже пан Абрам, этот пан Абрам, которого пан Бялер назвал во время какой-то ссоры реакционером, тоже перестал ходить в синагогу. Так что когда я был маленький, в конце декабря мы ставили в столовой елку, с маковкой и разноцветными шариками. В честь Рождества, чтобы у меня были подарки, как у моих сверстников, в чьих домах в канун этого Рождества рождался христианский Бог и пелись торжественные песни. И только братья бабушки в Иерусалиме и их сыновья, и племянница пани Гринштайн, они по-прежнему были благочестивы и делали все, что когда-то делали отцы директора, пана Леона, пана Хаима…

Пан Хаим прошипел из-под одеяла:

— Вера в революцию. Погибель всех евреев. Назло Бронштейну Троцкий велел сжечь синагоги. Как будто царь не велел их жечь. Непременно нужно было еврея ему в помощь сыскать.

— Нет уж, извините! — запротестовал пан Леон. — Революция — дело серьезное,

это вам не синагоги жечь. Мы хотели освободить рабочие массы от ярма капитализма. Всем поровну, не только евреям. Полякам и украинцам тоже. А что, евреям так уж сладко жилось? Молочные реки, кисельные берега? Гусь запеченный сам на тарелку ложился? Было бы так сладко, они бы в революцию не полезли, сидели, сложа руки, и ждали, подобно всем тем, благочестивым, двести лет назад, когда же Господь пошлет им Мессию. В наши дни! — сыронизировал он.

— При жизни Дома Израилева, вскорости, в ближайшее время, — продолжил пан Абрам серьезно. — Верим ли мы в это хоть немного?

— Ве-имру амен, — продолжил пан Хаим. — Освободи еврея, сбросив шапку с его головы. Уж вы их освободили. — Он показал пану Леону фигу.

— Мы еще не сказали свое последнее слово. — Пан Леон погрозил пану Хаиму пальцем.

— Право, не стоит. Хватит уже.

Пан Леон оскорбленно умолк. Теперь ждали, что скажет пан Абрам.

Тот мгновение помолчал, чтобы все успокоились.

— Не с революции все началось, — медленно заговорил пан Абрам. — Забыли историю? Никогда не слышали об ассимиляции?

— Об эмансипации. Так было в Австрии, при его светлости, кайзере Франце Иосифе. И при прусском короле. Равноправие. Чтобы евреи были, как остальные граждане. Все равны перед законом, вне зависимости от того, какому Богу молятся. Только царь на это не пошел, — решил продемонстрировать свою образованность директор.

— Ха! Турусы на колесах! Прусский король пришел и освободил евреев. Австрийские байки. Кого, интересно? Нескольких буржуев? Откуда он это взял? — Пан Леон не скрывал волнения.

— Дайте ему договорить!

Пан Абрам поднял руки и почти закричал, обращаясь к стене:

— Проклятая ассимиляция! Скажите мне, как еврей, мудрый еврей, да хоть бы и глупый, можно подумать, мало рождается глупых евреев, как он может верить в эту идиотскую идею, будто еврей способен сменить шкуру, стать тем, кем он не является?

— Пан Абрам, но ведь кое-кому это удавалось, — раздался чей-то голос.

— Удавалось? Стать гоем? Переодеться и пойти плясать под их дудку? Думаете, это так трудно — выкреститься?

— Рубинштейн, тот, что играет на рояле, — напомнила пани Маля.

— Но Рубинштейн — не выкрест, — запротестовала пани Теча. — Он только перестал ходить в синагогу. Это ведь культурный человек.

— Нос обрезать. — Пан Леон громко рассмеялся. — Так у нас говорили одному типу, который в шинке с местными пил. Шике рви а пойер, пьяный, как крестьянин. Только и разницы, что нос!

— Нос — это был приговор! Столько развелось специалистов по носам, — резко прервал его пан Хаим. Пан Леон спрятал голову в ладонях.

Пан Абрам продолжал:

— Разве нас так уж много? Что будет, если каждый станет выкрестом?

— Они только того и ждут, — со страстью заговорила пани Маля. — Как у нас в Вильно перед войной. Польские девушки нам показывали и велели на колени становиться. А мы убегали, вдруг бы кто увидел… О Матерь Божия, ты светишь в Острой Браме… [2] Вот, видите, еще помню со школы, — обрадовалась она.

— Еврею не следует ходить в костел, — заявил пан Абрам. — Зачем, что ему там делать? Разве что шишек искать на свою голову.