Откуда ты, Жан?
Шрифт:
Остального Ваня уже не слышал. «Эх, Николай Филиппович! — пожалел он. — Скорей бы выходил из больницы». От кого же ещё ждать помощи?.. Такой человек и лежит, в больнице! Говорят, он и там продолжает научную работу: пишет книгу об истории Казани. В школе организовал кружок по изучению местного края. И даже написали Горькому!
В тот хорошо запомнившийся день учитель пришёл на занятие кружка в новом костюме. На белоснежной рубашке чёрный галстук-бабочка. Положил на стол какие-то бумаги, сказал торжественно:
— Сегодня будем писать письмо Алексею Максимовичу Горькому. В Италию.
В классе притихли. Письмо Горькому! Но что же напишут они, ученики, такому писателю? Какие слова найдут?
— Это письмо не
Ваня долго сидел над бумагой, пока не вывел: «Дорогой Алексей Максимович! Вам ученики нашего кружка по изучению родного края шлют из города Казани пламенный привет, желают скорейшего выздоровления и творческих успехов…» Но дальше, как говорится, лодка не пошла — уткнулась в берег. Ваня ещё мало знал о Горьком. Чувствуя себя неловко, поглядывал по сторонам. И у Тамары, сидевшей рядом, письмо, видать, не подвигалось. А вот Харис написал уже полстраницы. Он спрашивал про сад Фукса, про Фёдоровский холм, про какие-то монастыри. Зачем они Харису — Ваня так и не понял.
Николай Филиппович собрал все письма, написанные учениками, нашёл в каждом что-нибудь важное и затем объединил их в одно письмо. Начиналось оно словами, придуманными Ваней. Заканчивалось вопросами Хариса. На другом листе бумаги Тамара начертила план города Казани, попросив Алексея Максимовича сделать на этом плане свои пометки. На конверте с одной стороны по-русски, с другой — по-итальянски написали крупным почерком: «Италия, Сорренто. Алексею Максимовичу Пешкову-Горькому».
Считая дни, затем и недели, с нетерпением ждали ответа. Гумер и Андрейка пророчили: разве напишет он вам, не ждите. Но письмо пришло. Николай Филиппович прочитал его в большом зале всем ученикам:
«Кружку казанских краеведов.
С искренним удовольствием исполняю ваше желание, уважаемые товарищи.
Возвращаю план с моими объяснениями и прилагаю изображение моё.
Вы, краеведы, по всей России работаете так прекрасно, что очень хотелось бы чем-то поблагодарить вас от души.
Не нуждаетесь ли вы в каких-либо снимках Италии?
Сообщите, немедля вышлю. Не нужны ли мои книги?
Желаю всем вам доброго здоровья и успехов в трудах.
Зал притих, словно писатель сам вернулся, прочитав своё письмо. Николай Филиппович тоже был взволнован. Вытащив из конверта план города, нарисованный Тамарой, он показал его всему залу.
— Тут Алексей Максимович сделал свои пометки!
Зал зааплодировал. Ваня, подмигнув Андрейке и Гумеру, хлопал в ладоши сильнее всех…
А теперь вот Николай Филиппович в больнице. Что если написать ему письмо? Или даже навестить его? В письме ведь всего не расскажешь. А так он поймёт Ваню с одного взгляда. Посмотрит, прищурив синие глаза, и тут же узнает, о чём ты сейчас думаешь. Если твоё дело ему по душе, улыбается, показывая ровные белые зубы, головой кивает. И лоб у него красивый, и глаэа. Когда Николай Филиппович причешет свои шелковистые светлые волосы, то становится похожим на Ивана-Царевича. Раз Ваня увидел его прислонившимся к белой берёзе на сцене. Учитель пел какую-то народную песню. Школьная сцена с декорациями, знакомые стены, украшенные рисунками, словно растаяли, а где-то рядом затренькал, ударяясь о мелкие камешки, лесной родник. Доносились оттуда звуки серебряных гривенников. Да в раскрытые окна веяло прохладой не от родника, от пришкольного сада, сплошь усеянного цветами. А в саду, перегоняя друг друга, пели соловьи…
— Ваня! Звонок же был. Идём на улицу, —
пригласил Харис.— А?.. Звонок?.. Идём, идём. А то спать захотелось.
— Спать? Но урок был интересным. Ты разве не слушал?
— Нет. О Николае Филипповиче думал…
Подошла Тамара.
— Ваня, после уроков посидим во дворе школы, — неожиданно предложила она. — Может, и не будем растягивать на два часа?
О чём она спросила, эта девчонка? Почему они должны сидеть во дворе?
Словно желая внести ясность в разговор, тут же подкатился, как мяч, Яшка Соловей. Посмотрел на Тамару свысока и начал её дразнить:
— За учёбу-то хорошую, красавица, будешь так всегда наказана. Тра-ля-ля! Тра-ля-ля!
Тамара чуть не заплакала:
— Я не виновата. Полина Петровна поручила… Велела мне после уроков повторить…
Светлана, заметив смущённую подругу, выгнала Соловья из класса:
— Не суйся, куда не просят!
— А я и сам в отличники не лезу, — ответил Яшка, хлопнув дверью.
Ваня задумался: почему наказали Тамару? Ведь она и так перегружена. Вон к Соловью никого не прикрепляют. Тамара же и в учкоме, и в отряде, и редактор стенной газеты. Вези, мол, пока передвигаешь ноги!..
Ваня и Харис последними спустились по лестнице на школьное крыльцо, затем по гладким перилам съехали во двор, заполненный ребятами.
Обычно во время уроков он бывает тихим. Сюда не проникают шум и гам с улицы: трёхэтажное здание построено буквой «Г». Но как только прозвенит звонок, с первых двух этажей выбегают ученики младших-классов. Следом за ними спускаются и старшеклассники. Однако даже их не заставишь спокойно прохаживаться по двору. Все бегают, играют. Зимой — в снежки, весной — в «кто ударил». Только и слышишь со всех сторон: шлёп да шлёп ладонями. Деревцам во дворе достаётся. Особенно молодому клёну, что у ворот. Его, беднягу, задевает каждый, кто проходит мимо. Даже однажды совсем согнули. Ваня принёс тогда из дому подпорку и выправил дерево, уже просившее пощады у всех прохожих. Теперь этот клён окреп и вырос, чуть наклонившись в другую сторону — к белой берёзке, похожей на девушку. Если бы Ваня был художником, то нарисовал бы у этой берёзы Тамару в белом платье. Непонятно, где ходят художники и куда они смотрят. Зато у мальчишек глаза острые. Заметив, что Ваня подолгу любуется деревьями, они догадались, в чём дело.
— Боишься, как бы не помешали друг другу, — сказал Яшка.
— Не помешают.
— Но твоему кленочку не дотянуться до берёзки, — заверил Андрейка и, не скрывая зависти, шепнул ему на ухо — Как тебе, телёночку, до твоей Тамары…
Сегодня день тёплый, солнечный. В ярко-зелёном саду расцвела сирень. Вот-вот зацветёт черёмуха. Воздух во дворе такой, что в класс не хочется. Ваня посмотрел на Хариса.
— Пойдём, — кивнул тот в глубину двора. — Поиграем с ребятами.
— В разбойники?
— В «махнушку».
Оба рассмеялись. Они решили недавно работать и жить, как взрослые, водить по улицам трамваи, а тут вдруг такая пустая забава. Девчата вон в белых передниках, похожие на бабочек, играют в «классики». Мальчишки поменьше, напоминающие рассерженных шмелей, топчутся на месте и подбрасывают пяткой «махнушку», сшитую из тряпок. А вот и Андрюшка с приятелями. Тоже маху не дают — наверное, обогнали всех мальчишек.
— Не хочу к ним, Харис, — признался Ваня. — Скажут: ага, испугались.
— Тогда пойдём.
Бросив игру, мальчишки уставились на двух друзей. Андрейка по-взрослому подал Ване руку:
— Привет. Ну как дела?
— Так себе…
— Говорят, в отделении вам языки развязали! Пальцы прищемили дверью? Правда?
— Правда, правда, — заверил Яшка. — Там запоёшь. Не отвертишься.
— Нас там никто не мучил и мы не пели, — ответил Ваня.
— Да и петь было нечего — мы же не видели, куда вы бросили свои окурки.
— За что же нас оштрафовали?