Отделённые
Шрифт:
«Неужели и меня так легко узнать?» — подумал Фар, глядя на старого друга.
Плохо. Не стоит тогда и появляться в родной деревне. И как теперь быть? Предложить всем не заезжать туда? Но ведь придётся объяснять почему... А сказать напарникам, что он оборотень, равносильно смертному приговору. Мильхэ-то вряд ли присоединится к близнецам и коротышке — эльфы людскую ненависть никогда не разделяли. Но станет ли помогать практически незнакомцу?
Талек подошёл ближе.
— И правда ты, — сказал он, нервно сглотнув. — Давненько-то не видались. С тех пор...
— А ты что здесь делаешь? —
А потом понял, что от Талека прямо-таки несёт страхом.
«Значит, и он знает, кто я...» — подумал Фар.
Сердце почему-то кольнуло. Хотя Талек не мог не знать, что его друг детства оказался оборотнем. И даже если пятнадцать лет назад он не видел Фара в волчьей шкуре, в их родной деревне были те, кто видел. И они точно не могли не рассказать всем.
— Да жена моя тутошняя, пожили у нас и сюда перебрались. А ты тут как? — Талек посмотрел на попутчиков Фара. — Едешь куда?
— Отойдём-ка.
Фаргрен, глянув на своих напарников, отвёл собеседника подальше.
— И не думал, что ты жив ещё, — промямлил Талек. — Все-то считали...
— Что считали?
— Ну... Всякое, — невнятно выдавил Талек и отвёл глаза.
Фар заметил, как тот дрожит, и решил, что говорить о прошлом не стоит. Иначе старый друг умрёт от страха.
«Зачем подошёл? — недоумевал про себя оборотень. — Так трясётся... Но шум не стал поднимать...»
— Как семья?
— Помнишь тестя нашего кузнеца? — Талек говорил, вперив взгляд в землю. — Вот, на племяннице его женился. На сносях, третьенького ждём. — Он поднял глаза и тут же опустил. — А ты никак в наёмники подался?
— Ага. Рад, что у тебя всё хорошо.
— Ирма-то совсем выросла.
Фар остолбенел, услышав о младшей сестре. Сердце его будто треснуло пополам.
— И хорошенькая такая... Была бы красавицей, кабы не шрамы.
— Она жива? — переспросил оборотень, едва понимая, о чём говорит Талек.
— Жива... Травница наша её выходила. Ирма у ней и стала жить, сироткою-то.
В последнем слове Фару почудилось осуждение. Сиротка...
— Слушай, тогда... — Талек облизал пересохшие губы, — говаривали-то всякое, да... Вестей от наших давно нету, — вдруг выпалил он.
Фар плохо соображал из-за свалившейся на него новости. Захотелось отрезвляюще холодного взгляда эльфийки. А Талек внезапно затараторил:
— Северные-то тут редко бывают, сам знаешь, да только слухи плохие там ходят, но досюда вроде не дошли ещё... — он запнулся, сглотнул. — О Тварях болтают, — прошептал будто невпопад Талек.
— О чащобных Тварях?
Фаргрен нахмурился. Не надо ледяной ведьмы. Достаточно слова, на которое все наёмники тут же делают стойку, даже если не ходят в Чащи.
— Мои-то обещались сестру прислать до пахоты, жене помогать. И до сих пор никого. Твари, не Твари, я боюсь, кабы с нею по дороге что не стряслось. — Талек поднял взгляд и уже не отвёл. — А если Твари там на севере или что... — Он часто задышал. — Не знаю, что у тебя за дело и где, но не мог бы ты глянуть, как дома? Тебе ведь не страшно, ты же сам почти...
«...Тварь», — закончил про себя Фар.
— Я бы сам поехал, — тараторил Талек, — сидеть уж невмоготу, нутром беду чую, да только
как жену оставить-то? Детей?Он замолк. От его взгляда Фару стало не по себе.
— Посмотрим, что можно сделать.
— А возвращаться ты через Пеньки будешь, а? Ты, если можешь, вернись, я... Не скажу никому, я...
— Я не знаю, Талек, как будет. Но что смогу — сделаю.
Лицо Талека исказилось до ужаса странной и болезненной гримасой — он, кажется, пытался улыбнуться.
— Л-ладно, спасибо, пойду я, забот невпроворот, удачи, — скомкано бросил Талек и ушёл.
Фаргрен постоял, поглядел ему вслед и вернулся к напарникам.
— Едем? — спросил Лорин.
Все уже сидели верхом. Фар молча кивнул и вскочил в седло.
— Кто это был? — полюбопытствовал Рейт, когда они выехали из селения.
— Старый знакомый, — хмуро ответил Фаргрен. — Слушайте, он сказал, с самых северных деревень нет никаких вестей. И дальше на север болтают вроде как о Тварях.
— Как давно?
— Не знаю. До сева к нему должна приехать сестра. Но ещё не приехала.
— Хорошо знаешь эти места?
— Да, — коротко ответил Фаргрен, не желая вдаваться в подробности.
И почему он не умеет морозить голосом, как Мильхэ?
Фар ехал и думал. Не о задании, не о семье Талека, не о Тварях. А совсем о другом.
«Ирма, Ирма... — повторял он в мыслях имя сестры, и сердце будто начинало биться сильнее. — Увидеть бы её. Хоть одним глазком».
Вскоре после того, как отряд выехал из Пеньков, дорожная земля размякла, развязла, стала цепляться за лошадиные ноги, плевать грязью и словно тянуть назад.
«Дальше дорога, наверное, совсем испортится», — подумал Фаргрен.
Мысль его резко скакнула к сестре, и он ужаснулся: Ирма теперь порченая. Жива, но вряд ли счастлива.
Ведь порченых — тех, с кем случилась страшная беда в детстве, — считают приносящими несчастье. Порченых не любят. Не так, конечно, как оборотней, но... От снасильничанных детей отказываются, от украденных, проданных в рабство и потом каким-то чудом вернувшихся домой — отказываются. От осиротевших в малолетстве, от получивших страшное увечье, от почти растерзанных зверями... Отказываются. Отказываются и прогоняют. Ведь раз в самом начале жизни случилась такая беда, то нет на них божьего благословения. И все, с кем они будут близки, тоже этого благословения лишатся. А кто хочет быть несчастным?
Раньше Фар никогда особенно не думал о порченых. Хватало своих горестей. Но теперь...
Как же жила Ирма всё это время?
«Талек сказал, травница её выходила, — вспомнил он, — значит, ей помогли, не прогнали».
Может, у неё всё не так плохо?
Глава 2. Дополнения и поправки
1 день 3 месяца 524 года
Эйсгейр сидел в своей любимой комнате. На его коленях лежала толстая книга, но смотрел он на стену перед собой. С портрета, окаймлённого серебряными ветвями, на рыцаря глядела женщина с золотыми волосами. Её изумительно синие глаза казались живыми. Лучшие художники Севера создали этот образ по описанию Эйсгейра. Взгляд его задержался на ложбинке между ключицами. Он так любил целовать её...