Чтение онлайн

Самаэль шипит совершенно по-демонски и хватает нас с Ишим за руки, вспомнив про приказ доставить в Ад, тянет на себя, словно бы ждет сопротивления и шанса выместить злость и досаду, но я поддаюсь, как покорнейшая, пусть и едко ухмыляющаяся марионетка. Закрываю глаза, зная, что иначе придется долго смаргивать пыль и песок, и открываю их только в Преисподней, в которую мы окунаемся, как в кипящую лаву. Ишим, пошатываясь, цепляется за мое плечо, ища опоры, а Самаэль куда-то исчез, растворился.

Но я отчего-то знаю, что мои слова надолго ему запомнятся.

Иногда мне кажется, что у Нат где-то припрятан будильник, возвещающий ей о том, что

пора меня навестить. Я очень живо его представляю: старый, потертый и поцарапанный корпус и обязательно противный дребезжащий звонок, разъедающий уши, — и мне неизбежно хочется как следует шандарахнуть часы о тумбочку и сбросить в Тартар обломки. Потому что бедолага Нат, какой бы доброй она ни была, зачастую является просто надоедливой и приходит не к месту; хочет успокоить и поддержать, но лишь разжигает еще большую ненависть ко всем светлокрылым.

Она никак не могла осознать, что теперь Падшая, и упорно следовала привычке «помогать ближнему своему», то бишь лезла, куда не просили, и с упоением выносила всем мозг своей добротой. При этом, она совершенно не понимала, почему большая часть демонов ее сторонится и в спину плюется ядом; не понимала моих кривых вымученных ухмылок и просьбы оставить ненадолго.

— Как жизнь? — преувеличенно весело улыбается Нат. Или не преувеличенно: у нее всегда такой вид.

Я неумело кривлю губы в ответ. Улыбаться здесь все разучились, разве что оскал Ишим походит на выражение радости, и на этом все заканчивается. Просто не место и не время.

Мы одни в моей небольшой квартирке, что на последнем этаже невысокой пятиэтажки. Не знаю, когда спальные районы Столицы Ада стали так похожи на человеческий мир, припорошенный красным песком со стороны немыслимых величин пустыни.

В квартире мало мебели, мало вещей, и иногда я ловлю себя на мысли, что она так и не стала мне домом, сюда не хочется возвращаться. Дело в пустоте ее, в угнетающих темных обоях, в задувающем в щели ветре, в том, что дом давно требует ремонта, или просто в том, что я не умею жить, мирно существовать.

— Да, живая пока, — отмахиваюсь я от Нат, усиленно изображая деятельность. Мы сидим на кухоньке, и я старательно переставляю вымытые старые тарелки с обколотыми краями со стола в кухонный шкафчик. — По дому вот занимаюсь всяким, цветочки поливаю… — вру я вдохновенно.

«Цветочки» — это такое громкое название одинокого кактуса на подоконнике, невесть зачем притащенного Ройсом — духом, мертвым человеком, с которым мы одно время работали вместе на границе, у ныне снесенных адских врат. Растение же умудрилось приспособиться к адским пустыням и неплохо себя чувствовало под порывами ветра, смешанного с песком, — жила я на самой окраине Столицы.

— А чая не найдется? — Все пытается не дать себя выгнать Падшая.

Со вздохом я лезу в едва закрытый шкафчик и с трудом вылавливаю из вороха всякой всячины банку белого китайского чая. Нат и Ишим его одинаково любят, и потому у меня всегда есть маленький запас на тот случай, если кто-то из них решит зайти в гости. Себе я выбираю дешевый растворимый кофе, а щепотку чайных листьев бросаю в чайничек.

Пока занимаюсь этим, краем глаза смотрю на смирно сидящую за столом Нат — светловолосая, кудрявая девица с трогательным щенячьим взглядом. Стыдно: я все ожидаю удара в спину, хотя она желает мне только добра, иначе не сидела бы тут, не беседовала со мной. Да только в голосе ее то выражение, которые свойственно людям и нелюдям, говорящим со смертельно больным.

— Прошу, — церемонно киваю я на чашку чая, поставленную на стол перед Нат. А сама с удовольствием прихлебываю кофе, от которого любого человека наизнанку вывернуло бы, да и демона, признаться,

тоже.

Нат блаженно щурится, отпивая немного из чашки, а я с усмешкой за ней наблюдаю. Такими темпами она забудет, зачем явилась, и мне это на руку; мне не хочется сейчас ворочать языком и что-то кому-то доказывать: красноречие лучше приберечь на потом, для моих ночных прогулок, ставших традицией.

Но Нат приходит в себя, когда чашка пустеет наполовину.

— Я слышала, ты опять удрала из Ада вчера?

— Прогулялась немного, — киваю я. — Что, это запрещено законом?

— Но война… — пытается возразить Нат. — Тебя могли заметить.

Сама она знает, что аргумент не лучший: убить меня не то чтобы проблематично, но у светоносных дел много, и никто не будет гоняться за давно забытой Падшей. Ладно, найдутся идиоты, но и они трижды подумают, прежде чем вступать в драку.

— А еще все обсуждают твои идеи Армагеддона, — продолжает Нат. — Куда ни пойди, говорят, шепчутся, тихо-тихо, как мыши: боятся, что Люцифер услышит. Но это все глупости: он наверняка давно узнал, раз посылает за тобой приглядывать самого Самаэля…

Она боится его больше, чем мальчик заслуживает по правде. Но я заметно хмурюсь, глядя на Нат, старым, еще наемничьим чутьем подмечая: слишком много она знает.

— Ишим все рассказала, — подсказывает Нат, угадывая ход моих мыслей. — Ты действительно хочешь уничтожить Рай?

Отпираться бесполезно.

— Почему нет? — Я отставляю в сторону кружку. — Этот мир отверг нас всех, так почему бы просто не уничтожить его?

— Но так нельзя… — робко встревает правильная девочка Нат, не забывшая милости Небес, не растерявшая в них истовую веру: сброшена недавно совсем, за какую-то мелочь, совсем незначительный проступок. Я слышала, ей и перья не выдирали, а опалили, сделав черными.

Вот только во мне веры давно нет, а злость плещет через край, заставляя лающе выговаривать сейчас, перегнувшись через стол к зажавшейся в угол Нат, бешено скалясь и срываясь на рык:

— Уверена? Думаешь, все смерти, все несправедливости — это замысел вашего блядского Бога, заранее предопределенный? Очнись, Натаниэль, мы просто месим друг друга в кровавую кашу по традиции. Потому что нам когда-то приказали на заре времен: идите и уебите Тьму! Да разве ж мы были Светом? Разве Свет посылает своих верных слуг, громыхающих железом, чтобы рубить на границе беспомощных демонят? Губит, уничтожает, втаптывает в песок, видит смысл своего существования в непрекращающейся битве? И разве Свет не выкидывал нас на свалку, когда мы сделали неверный шаг — пытал, выдергивал по перышку из широких белоснежных крыльев, а потом швырял нас, рыдающих от боли и ненависти, в пучины Ада?! — Вдруг я задыхаюсь: говорила на одном дыхании, и теперь в глотке глухо клокочет кашель, когда я урывками глотаю воздух. Мутным взглядом нашариваю испуганное лицо Нат, говорю тише, почти шепотом: — Какой смысл во всем этом: в сражениях, в борьбе за души смертных? Какое предопределение?..

Нат со стуком ставит пустую чашку на стол, трет виски. Я не демон, не умею искушать и сыпать зерна сомнения в благодатную почву, чтобы они потом проросли пышными шапками ядовитых цветов; я воин, я умею лишь кричать, ломать и разрушать. Не стоило и пытаться ее согнуть…

— Мало кому из владык Ада понравятся твои идеи, — тихо говорит Нат. — Все привыкли к такой жизни.

Смеюсь, обреченно и хрипато, отпиваю горький кофе, от которого сводит горло.

— В этом и есть наша беда: мы привыкли! Так не пора ли что-то менять? — предлагаю я. — Мир — миры — давно прогнили насквозь. Создадим свой собственный, в котором ангелов не скидывают с небес за малейшие проступки.