Чтение онлайн

Мне нужно пять долгих минут, чтобы осознать, что никакой это не пепел, а самый заурядный снег, но первоначальная мысль мне нравится как-то больше, распаляет, воскрешает самые смелые мечты. Прикрыв глаза, я с удовольствием представляю пылающие райские кущи, погибающие города, одетые в мрамор и золото, и ангелов с обгоревшими остовами крыльев — их легкое перо удивительно красиво и быстро горит. Если б горели Небеса, я бы, возможно, смогла увидеть далекое зарево пожара в вышине, но там всего лишь тяжелые серые тучи, извергающие снег. Скука, блять, какая же скука. Давайте бурю, давайте рев ветра и вой озлобленной метели, пусть ударит — я буду готова. Пусть уже разразится буря, пусть не будет ебаного

бездействия. Не будет ничего…

На меня безмолвно взирает Париж, подо мной спешат по своим неизмеримо важным делам люди, текут единым живым потоком, поражающим своей режущей глаз пестротой, прорывая холодный студень воздуха. Сам Дьявол не знает, наверное, почему я решила сегодня быть в этом городе; хотя, эй, Дьяволу ведь полагается знать абсолютно все?

Дело во вновь начавшейся войне с ангелами и закрытии Чистилища — той самой пограничной зоны, где я подрабатывала Привратником Ада. Находиться там — самоубийство, сейчас на месте моего поста окопы, сейчас светлая магия рвет демонов на части, а иногда падает подбитый ангел, громыхая смертельно сияющей небесной сталью. Раз за разом, круг за кругом, бесконечная шахматная партия меж Светом и Тьмой. Партия, в которой безликими пешками гибнут тысячи…

Лишившись чего-то, понимаешь, как оно, оказывается, было необходимо. Теперь у меня нет работы, в которую можно рухнуть, забить мысли, успокоиться чередой рутины, отчетов, подсчетов и еще хер пойми чего. Нет работы, но есть куча свободного времени. Ходить только, гулять по узким улочкам Столицы Ада, живущей обычно: жарким восточным базаром, криками торговцев, опахалами, гоняющими тяжелый, пропитанный болью и кровью воздух, тошнотворной сладостью лакомств и остротой специй. Да все к чертям; все маски, декорации, под которыми обессмысленные взгляды тех, кто не живет, но выживает.

От Судьбы никуда не денешься — однажды она тебя достанет, выцарапает из самых темных закоулков Ада и, встряхнув, отправит на передовую. Я хотела бы на передовую, рвалась бы, если б битва не была бесконечной, без победителя и проигравшего. Война ради войны. Нет, не та война, в которой я хотела биться до последней капли крови, до последнего звериного рыка, рева, отчаянного крика. Та война еще не начата.

Я избрала самый ненадежный способ прятаться от смертельных игр: сижу на крыше с давно знакомой и очень милой, иногда трогательно наивной демоницей Ишим и лениво разглядываю бегущих внизу людей, улыбаюсь их неведению. Кто бы из них увидел меня, надежным заклинанием, как теплым плащом, укрытую. Кто бы рассказал им, что в других мирах за власть над ними бьются и погибают. И это — верх безумия, учитывая военное положение, зная, что на меня сверху могут налететь ангелы и коршуном растерзать. Но такое безумие мне нравится.

Люблю Париж, что уж скрывать, хотя последний раз была тут еще при Великой революции, первой революции, что зажгла мне взгляд, зажгла что-то глубоко внутри, неугасимое и звериное. Я как сейчас помню запах пороха и крови — ей смердел потом весь город, липкие темные лужи растекались под ногами — и поющее лезвие гильотины, начищенное до блеска. Помню толпы людей, помню свой-чужой-общий крик, уже утративший слова и красивые фразы, но по-настоящему честный, потрясающий основы мироздания. Гремели выстрелы, звенели разбитые стекла, кричали люди на сотни глоток, а брусчатка под ногами мокрела. Я жила там — истинно жила те безумные несколько лет, на кладбище похороненных ценностей и утерянных смыслов.

Родина революции, родина анархии, моя родина, воскресившая уставшего наемника. А ныне — красивый, по их словам, город, немного вычурный и показной, ухоженный, причесанный, правильный, но разве этим определяется красота? Ничего родного в столице Франции, ничего святого —

а тогда их слова казались мне молитвой, их борьба — моей борьбой, а люди вокруг братьями и сестрами — и в те же дни я осиротела вновь. Но запомнила каждый час навсегда.

А теперь просто искала место, где можно посидеть. Таких во всех мирах было мало; еще меньше было демонов, с кем я отважилась бы просто молчать, но Ишим сидит рядом тихо, мирно, ласково глядя, и есть в ней что-то успокаивающее и родное, что всегда ищут мятежные души, вроде моей. Всегда ищут и всегда теряют.

Пепел — все же пепел — сыплется с неба, как кровь из страшной раны. Из самого брюха, словно его пронзил кто-то острым клинком, выпотрошил.

— Крылья не лапай, мелкая, — выдыхаю в морозный воздух, когда Ишим начинает с интересом ворошить мои перья, тонкими пальчиками зарываясь в пух.

Она самый обычный демон, каких в Аду сотни и тысячи: хрупкая девушка с рогами, хвостом и упрямым характером. У нее светлые волосы и глаза, и это, пожалуй, необычно для чернявого адского племени. И она вцепляется в крылья так, что у меня темнеет в глазах. Пальцы у нее тонкие и холодные, а еще до ужаса нежные. Мысли сами растворяются во вдруг навалившемся тепле. Я хмурюсь, понимая, что дрожат не только крылья, но и я сама.

— Руки убери, — меня хватает на эти слова; не хочется показывать слабость.

Ишим со вздохом отступает, зная, что к крыльям я отношусь очень ревностно и трогать никому не позволяю. А я невольно задумываюсь, почему терплю ее странную привычку перебирать черные перья. Крылья я едва не потеряла, когда меня выкинули с Небес, когда вырвали перышки по очереди, с особым удовольствием смакуя каждый мой крик, и теперь ощущаю их как-то острее и нужнее, ближе.

Я кошусь на нее. Она с живым интересом рассматривает людей, радостно дергая пушистой кисточкой хвоста, а я совершенно не понимаю, откуда в ней столько радости и света. Будто и не демон вовсе, честное слово.

Она кого-то мне напоминает, но этот «кто-то» надежно упрятан в самые недра памяти, и вытаскивать его оттуда нет никакого желания. Да и другая Ишим совсем, какая-то очень маленькая и тоненькая, защищать ее хочется.

— А ты Рай помнишь? — вдруг спрашивает она.

— Что? — Я от неожиданности вздрагиваю.

Рай был так давно, что потихоньку начал исчезать из памяти, стираться первыми стали детские воспоминания, и вот я не помню уже лиц и имен своих родителей, зато необычно ярко и подробно могу вспомнить их золотую кровь, стекающую с помоста, где они были казнены. Я сама хочу забыть полностью, но никак не выходит.

Я — удивительно — помнила, например, каждое дерево в Саду, даже злополучную яблоню, гордо торчащую посередине, помнила сияющие небеса и великолепный дворец, куда пускали лишь архангелов. Все это тогда казалось чудесной и недостижимой мечтой. Теперь же, если подумать, я нахожу деревья кривыми и старыми, отжившими свой век, небо с сотнями солнц — режущим глаза, пропуск во дворец — несправедливым, а улыбки ангелов — натянутыми.

Ад не любили за то, что там все без прикрас. Для понимания этого надо было побыть в Раю и устать от показного Света.

— Ебала я ваш Рай, — говорю я, понимая, что достаточно долго молчу. — Ничего хорошего там нет, только все притворяются святыми и прекрасными.

Ишим почти расстроена: она, по правде говоря, хочет попасть на Небеса, только чтобы посмотреть на их величие, которое воспевают в своих сказаниях даже демоны. Золотая мечта. Как-то раз ей даже удалось просочиться к райским вратам на минуточку, увидеть краем глаза, но она была успешно возвращена.

Я бы смотрела. Смотрела, как Рай исходит жаром, плавится, ложится пеплом к ногам. Но глазеть на закрытые ворота — как по мне, глупость.