Чтение онлайн

Мидзут о ри

Взгляда не оторвать.

Снег ложится как годы

На замерзший пруд,

На уточек-неразлучниц.

Как жаль пернатой одежды…

 

Комментарии

Первый месяц. Ива.

“Стихи о цветах и птицах” открываются сравнительно простым стихотворением, вернее, более простым, чем некоторые другие. Продуманное расположение стихотворений разной сложности — существенная черта больших циклов в старинной японской поэзии. Оно угадывается и здесь. В данном случае, поскольку глагол “приходить” (японск. “куру”, в моем переводе — “наставать”) имеет омоним “наматывать (нить), прясть”, — слово “куру” относится и к “весне”, и к “нитям ивы”. Таким образом, стихотворение говорит об этой поре года с возможной полнотой: и о природе, и о деятельности человека. А получается

это потому, что значению “наматывать”, как термину ткацкого дела, предшествует нечто, происходящее независимо от человека: ветер перебирает, разматывает и прядет нити ивы, и, значит, образ рождается словно бы вне стихотворения — момент, очень важный для Тэйка, то, к чему он постоянно стремился в своих стихах.

Второй месяц. Вишни.

В комментарии проф. Кубота Дзюн к Полному собранию стихотворений Фудзивара-но Тэйка (1986 г.), на котором основан русский перевод, приводится стихотворение, связанное со стихотворением Тэйка. Оно входит в антологию “Синкокинс ю ” (1205), во 2-ю часть “Песен весны”: “Верно, у знатных людей, / Здесь, во дворце многоверхом, / Отдохновенья пора! / Весь день — их украшены шапки / Ветками вишен расцветших”. Автором его принято считать Ям а бэ-но Ак а хито (1-я пол. VIII в.).

“Кисараги” — старинное название второго месяца года. Я следую за В. Н. Марковой, сохранившей японское слово в своем переводе из С а йгё (1118 — 1190): “О, пусть я умру / Под сенью вишневых цветов! / Покину наш мир / Весенней порой „кисараги” / При свете полной луны”. По легенде, при свете полной луны, то есть 15-го числа 2-й луны, скончался Будда Гаутама. Сайгё умер в 16-й день 2-й луны: об этом рассказывается в большом пояснении к стихам в “Собрании стихотворений” Фудзивара-но Тосинари, друга Сайгё.

Последний сборник своих стихов, примерно за год до смерти, Сайгё послал на отзыв и суд молодому Тэйка, сыну Тосинари. Слово “кисараги” особым образом связывает здесь биографии трех больших поэтов.

Упомянутая 2-я часть “Песен весны” начинается стихотворением государя-инока Готоба-ин со следующим предисловием: “Когда Сяку а (монашеское имя Тосинари, 1114 — 1204) праздновал свое девяностолетие в Палате Поэзии, [государь-инок] сочинил стихи на тему картины на ширме „Расцвет вишен в горах”: „Вишни цветут… / Как долог хвост у фазана / В далеких горах, / Так я долгий-долгий день / Не мог на них наглядеться!””

Готоба-ин заимствовал сравнение из стихотворения, автором которого почитается первый великий поэт Японии Какином о то-но Хитомаро (ум. в начале VIII в.): “В глухих далеких горах / Фазан одинокий дремлет. / Долог хвост у фазана. / Эту долгую-долгую ночь / Ужели мне спать одному?!”

Я хотел показать в переводе, что придает новизну вопрошанию, обычному для стихов о любви. Ведь за большей, фольклорной частью стихотворения стоит древнее поверье: чета фазанов обречена проводить ночь порознь, по разные стороны горной долины, они тоскуют друг о друге… Заимствование привносит в стихотворение Готоба-ин дух древности, отблеск красоты, схожей с изысканно-ярким оперением горной птицы, — под стать событию, под стать поэту и мыслителю, впервые объяснившему значение Хитомаро для японской поэзии.

Такое заимствование называется хонка-дори . Это процесс сочинения стихотворения, при котором поэт берет (“тори”) слово или сочетание слов из какого-нибудь давно написанного стихотворения, берет осознанно, имея в виду его контекст, тем самым усложняя или выявляя смысловые оттенки того стихотворения и — обогащая свое.

Стихотворение, из которого заимствуют, и есть “хонка” — стихотворение-основа. Явление хонка-дори возникло рано, но как творческий принцип оно развилось в поэзии Тосинари и у поэтов его круга, в том числе у Тэйка, который как-то написал, остерегая молодых стихотворцев от легкого подражательства: “Если в словах [для стихов] вы любите старину, если в замысле вы доискиваетесь новизны, если устремлены к недостижимо-высокому и учитесь у старинных стихотворений (т. е. стихов 2-й пол. IX в. — В. С. ), разве не появится у вас самих нечто хорошее?!” О старинных стихотворениях речь идет во вступлении к сюите.

Третий месяц. Фудзи.

Фудзи — японская глициния, цветет поздней весной

и летом обильными гроздьями лиловых цветов разного оттенка, ниспадающими волной. Деревья фудзи, высотой до 10 метров, растут в полях и горах.

...Расцвели подарком прощальным … — По старинному обычаю, перед разлукой (или накануне кончины) принято оставлять что-нибудь своим близким на память; такой подарок мог быть очень простым. См. стихотворение “Последние хризантемы”.

У стихотворения Тэйка — два стихотворения-основы, оба — из антологии “Кокинсю”: “Пока друг другу / Еще не наскучили мы, / Не лучше ль расстаться? / Пусть хоть это, когда-нибудь после, / Нам послужит подарком прощальным…”; “Цвет мурасаки… / Когда он зреет, густея, / Все поле ростками / Покрыто, и вот я не в силах / Различить один от другого!”

Если, читая первое стихотворение, мы сразу видим его связь со стихотворением Тэйка, то со вторым это не так. Однако в стихотворении Тэйка есть слово “родство” (“юкари”), равное всему второму стихотворению. Его автор — один из самых знаменитых японских поэтов Арив а ра-но Нарих и ра (825 — 880), а стихотворение входит также в 41-й рассказ из лирической повести “Исэ моногатари” (конец IX — 1-я пол. X в.). Вот его пересказ, основанный на переводе академика Н. И. Конрада: “Жили две дамы, родные сестры. Одна была замужем за человеком незначительного звания и бедного. Муж другой занимал положение высокое. В конце последнего месяца года та, что была замужем за бедняком, вымыла верхние одежды (своего мужа) и стала сама развешивать их на шесте. Но она была непривычна к столь низкому труду и, надевая платье на шест для просушки, порвала его в плечах. Не ведая, что ей делать, она только плакала и плакала. Узнав об этом, муж ее сестры послал ей первое, что попалось ему на глаза, — прекрасную одежду особ шестого ранга — со стихом „Цвет мурасаки…”. Вот его смысл: „Когда распускаются цветы мурасаки, по всему полю расцветают другие цветы и травы, и я, издали, даже не могу различить, где цветок мурасаки (любимая жена). Но именно поэтому я полюбил все поле. Моя привязанность к человеку простирается на его близких!””

Стихотворение Нарихира восходит к другому, более раннему стихотворению безымянного автора (антология “Кокинсю”): “Одного лишь довольно / Возросшего в поле Мус а си / Цветка мурасаки, / И вот уж все травы, что вижу, / Мне видятся близкими сердцу!” В комментарии 1221 года к антологии “Кокинсю” Тэйка заметит: “С этого стихотворения <…> стали писать о родстве с мурасаки ”.

Мурасаки — воробейник аптечный, многолетняя трава, растет по всей Японии, любит солнечные места. Летом расцветает мелкими цветами нежной белизны с чуть зелеными тенями в глубине; у нее пушистый стебель и плотный ветвистый корень, из которого добывался пигмент для краски цвета мурасаки (то есть пурпурного) — для одежд знатных людей. В VI — VII веках мурасаки уже выращивали на специальных полях. Способ приготовления пурпурной краски пришел из Китая. Пурпурный цвет — весьма сложный, и это цвет роскоши. Конфуций успел осудить его — как и все непрямое; об этом говорится в 17-й главе книги “Лунь юй” (“Беседы и суждения”): “Я ненавижу, когда фиолетовый цвет затмевает ярко-красный” (пер. Л. С. Переломова).

В этом же стихотворении рождается пара образов: трава мурасаки и поле Мусаси. Поле Мусаси — часть обширной равнины Канто на северо-востоке острова Хонсю, бывшая вплоть до середины XVI века невозделанной пустошью.

Стихотворению Нарихира и стихотворению безымянного автора, к которому оно восходит, суждено было сыграть важнейшую роль в сюжетном движении юкари (родство, узы), связывающем три образа женщин в “Повести о Гэндзи”: Кирицубо, мать принца Гэндзи, умершую, когда мальчику было три года; Фудзицубо, которая стала новой возлюбленной государя, отца Гэндзи (потому что оказалась поразительно похожа на Кирицубо и к которой Гэндзи вначале по-детски привязался, а затем полюбил — мучительной, запретной любовью), и наконец — Мурасаки-но-у э , которую Гэндзи впервые увидел совсем юной в 5-й главе романа, названной “Вака-Мурасаки” (то есть “Юная Мурасаки”).

И здесь нужно вернуться к “Исэ моногатари”, поскольку в ее начальном рассказе впервые появляется это сочетание слов. Там, как и в 41-м рассказе, речь идет о двух сестрах. Но там они — “необычайно прелестные и юные. Их подглядел тот кавалер (герой рассказа. — В. С. ) сквозь щели в ограде. Не ждал он этого никак, и так не подходило все это к старому селенью, что сердце его пришло в смятение. Кавалер оторвал полу охотничьей одежды и, написав стихи, послал им”.