Ночь предопределений
Шрифт:
— Вы не уходите, — жалобно сказала она, заметив, что он подался к двери. — Вы, может быть, понадобитесь… — И предложила: — Хотите чаю?.. Пожалуйста, вот термос…
Понадобится?.. Он?..
Гипнотизер, сопя, застегнул рубашку и уселся перед зеркалом, стоявшим среди флаконов и коробочек с гримом. Феликс ни о чем не стал его расспрашивать. Рита, потирая ногу об ногу, подрисовывала губы карминно-красным карандашом. Ей тоже было не до разговоров. Кроме того, казалось Феликсу, она опасалась Гронского, готового взорваться от любого пустяка.
Тем не менее к тому времени, когда Феликс допил свой стакан чая, горячего и густого, отдающего пробкой, как всегда отдает чай, заваренный в термосе, — к тому времени, то есть к концу антракта, Гронский был снова
Прозвенел третий звонок, Гронский и Рита прошли на сцену, Феликс занял место за крайней кулисой. Занавес раздвинулся. Раздались аплодисменты, быстро затихшие.
— Начинаем… — выкрикнула Рита.
Как раз на уровне глаз Феликса была дырка, он приник к ней. И увидел множество лиц, неподвижных от ожидания, увидел ряды, уходящие вверх, в гору, и вверху, над черным горбом сопки — тоже черное, но при этом не мертвой, глухой чернотой, а как бы фосфоресцирующее от множества звезд небо.
Оно походило на купол, накрывающий гигантский зрительный зал.
«Весь мир — это театр, — вспомнилось ему, — где единственным зрителем является господь Бог».
В таком случае сегодня бог — это я, — усмехнулся он.
В качестве господа бога он имел право на некоторый комфорт. На то, скажем, чтобы присесть, тем более, что и еще несколько отверстий обнаружилось, пониже… Но не было стула, все они стояли посреди сцены, полукругом, еще пустые.
Феликс по-прежнему не понимал, зачем он здесь, что должен делать?
К нему на цыпочках подкрался Спиридонов. Он достал из кармана пачку мятой «Примы», они закурили.
Между тем уже поднимались на сцену те, кто согласился участвовать в «психологических опытах», поднимались шумно, грохоча каблуками по дощатому, до звона высохшему настилу, переговариваясь полными голосами и на ходу подталкивая, подначивая друг друга. На какой-то миг Гронский и Рита совершенно потерялись в хлынувшей на сцену толпе.
Рите кое-как удалось утихомирить эту гомонящую, возбужденную массу, разбить на шеренги, и Феликс увидел стоящих рядом Бубенцова и Надирова, а немного поодаль — Нину Сергеевну. Он подумал об их споре… Было что-то наивное, детское, даже умилительное — в этом упорном желании самим во всем разобраться, испытать все на себе.
— Здоровые хлопцы, — сказал Спиридонов, перехватив его взгляд, — крепкий народ. Таких не так-то легко охмурить… — Он загасил окурок и растер его ногой.
— Что значит — охмурить? — не понял Феликс.
Спиридонов не ответил. Только посмотрел на Феликса — как бы сверху вниз.
Чепуха, подумал Феликс. Какой же тут охмуреж?..
Он, правда, и на этот раз отметил про себя, что простенькие с виду Ритины действия, ее повелительный тон — кому какое место занять, как стоять, не вертеться, не переговариваться и т. д. — все это, будучи вполне безобидным и необходимым для дальнейшего, в то же время незаметно урезало собственную волю каждого, вынуждало ее поджаться… Но это был еще не охмуреж, нет… Тем более, что к Ритиным командам относились с явной снисходительностью, видя в них скорее капризы хорошенькой девушки, чем требования суровой ассистентки, какой она стремилась казаться.
Впервые заподозрил он что-то, когда Гронский, великолепный, несокрушимый Гронский заканчивал свой «опыт № 1» со сцепленными руками. То есть когда среди тех, кто сцепил пальцы и не смог затем расцепить, обнаружились и такие, кто пальцы разжал, и без особых усилий… Гронский небрежным жестом отпустил их со сцены, — небрежным, даже пренебрежительным. И они удалились — пристыженные, как бы не оправдавшие надежд. В тот же миг внимание зрителей было переключено на остальных.
Ах ты черт, подумал Феликс, но ведь те, кого он убрал, и есть — не поддавшиеся, не подчинившиеся внушению. И выходит …
Момент этот ускользнул от него в прошлый раз, на вечере в Доме культуры. Во всяком случае, тогда ему в глаза не бросилось ничего настораживающего.
Охмуреж?.. — думал он. Однако все, кто остался…
— Пробуйте, пробуйте, — невозмутимо приговаривал Гронский. —
Ваши пальцы сжаты, ваши руки срослись, вы стараетесь их развести и не можете… Пробуйте, пробуйте…Все попытки высвободить руки были напрасны. Какой-то высокий, атлетически сложенный парень пытался разорвать их коленом. Бубенцов потрясал руками над головой, тужась расцепить их, и вертелся по сторонам, и настырно — как-то слишком уж настырно и весело — совал руки соседям, чтобы они то ли помогли, то ли убедились, что ему самому разжать пальцы не под силу…
Феликс жалел, что в этот момент он не видит со своего места лица Айдара Надирова, он видел только его спину и заросший курчавыми черными волосами затылок. Нина Сергеевну тоже была от него далеко, маленького росточка, ее всё заслоняли высоченные, плечистые фигуры, но он хорошо представлял себе ее ироничную — в минуты спора — усмешку, ее задорно, сапожком вскинутый носик…
— Внимание, — сказал Гронский. — Считаю до трех. На счете три…
Руки у всех разжались.
Аплодисменты рождались где-то вверху, чуть ли не на темной вершине холма, и, нарастая, катились оттуда вниз.
Гронский раскланивался с церемонным достоинством, кивал направо, налево, но спина его при этом оставалась абсолютно прямой.
Феликс вспомнил, как в антракте гипнотизер переодевал рубашки.
— Нет, сказал он Спиридонову, — это вы зря… Старик работает без дураков…
— А я что?.. Я не в том смысле… — пробормотал Спиридонов. — Жгут, проклятые… — Он поморщился, потирая за ухом.
Рита рассадила всех по стульям, гипнотизер возобновил свои пассы. Стулья располагались в глубине сцены, теперь у Феликса на виду были все лица, он видел, как черты их расслаблялись, приобретали умиротворенное выражение, видел, как смыкались веки, как загрубелые мускулистые руки, лежавшие на коленях, теряли напряженность, отмякали. К тем, кто не засыпал сразу, подходила Рита, что-то говорила, наклонясь к самому уху, иногда пересаживала, меняла местами. Постепенно все окончательно успокоились, дышали ровно; у атлета, пытавшегося разорвать сплетенные пальцы коленом, голова упала на плечо, Рита приподняла ее, оперла затылком о спинку стула. Рядом сидел Надиров. Ноздри его широкого носа подрагивали, раздуваясь, но в лице было что-то кроткое младенческое… Такое же выражение Феликс заметил и на лице Нины Сергеевны, но не стал разглядывать, только задел глазами; неловко было наблюдать за нею спящей.
В тот момент, когда Гронский повернулся к зрителям, чтобы объяснить с точки зрения науки все, что произойдет потом, за спиной у него раздался негромкий отрывистый звук, напоминающий хлопок или шлепок. Феликс отстранился от своего наблюдательного отверстия в кулисе и успел краем глаза ухватить какое-то короткое движение среди спящих… Гронский, впрочем, даже не обернулся. Он заговорил. Но спустя минуту или две вновь раздался шлепок, теперь уже Феликс понял, откуда он исходит… Понял — и заметил, как напряглась и затвердела у Гронского спина, обтянутая фраком и словно сторожащая, что там, за нею. Но и тут гипнотизер не оглянулся. Он это сделал только тогда, когда Бубенцов, уже под смешки, порхавшие между зрителями, в третий раз взмахнул рукой и хлопнул себя по лбу. При этом глаза его были закрыты, лицо неподвижно, только уголки румяных губ чуть-чуть приподняты, как если бы ему снился радостный сон. Лишь теперь к нему медленно, не изменяя положения ног, одними плечами полуобернулся Гронский.
— Перестаньте… — очень тихо проговорил он.
— А если комары… — так же тихо, не открывая глаз, произнес Бубенцов.
Гипнотизер извинился перед публикой, подождал, пока Рита пересадила Бубенцова из первого во второй ряд, и подошел к нему. «Вам хочется спать. Вы засыпаете. Вы спите..» Слова были обычные, Феликс не вслушивался, он следил — за ясным, девически-светлым лицом Бубенцова.
Спал он или притворялся?.. Феликс поймал себя на том, что не сумел бы твердо ответить на этот вопрос. Так же, как не ответил бы, глядя и на другие лица, не вызывавшие внешне никаких, вроде бы, подозрений.