Ночь предопределений
Шрифт:
Огонь в костерке сник и вот-вот, казалось, готов был погаснуть. Все молчали.
Да, искуплением, подумал Феликс. И в этом все дело. Именно в этом!
— Ты подбрось, — сказал Жаик, — подбрось, Кенжек, не скупись…
Кенжек положил на бугорок сонно мерцающих углей две лучинки, крест-накрест.
— Как странно… — вырвалось у Веры, и она поежилась, — она сидела спиной к выходу, откуда в грот втекала ночная прохлада. — Как странно… Неужели все это было?.. — Глаза ее, покруглев, обошли всех, задержавшись на Спиридонове. — Почему на свете столько тяжелого, страшного?.. И как это себе представить — в такую ночь?..
Ребенок, подумал Феликс о ней, подумал с нежностью и жалостью, на миг и сам ощутив себя ребенком, готовым поверить в чудо.
— И кажется, здесь так было всегда… — продолжала Вера. — Было и будет…
В костре потрескивало. Жаик, кряхтя, нагнулся, поддел щепочкой и подбросил в огонь выскочивший из пламени уголек.
— Давно когда-то, — неохотно, с вынужденной добросовестностью историка, проговорил он, — в девятом веке была здесь битва между саками и огузами. Тысячи воинов с обеих сторон погибли. Мы с Айгуль сами находили наконечники стрел, копий — для музея… Там, внизу, — он кивнул на выход из грота, затянутый словно прозрачной голубой кисеей.
Вера не шелохнулась, как если бы слова Жаика облетели ее, не задев. В ее неподвижности ощущалось сопротивление. Будто ей хотелось вопреки всему защитить, уберечь эту ночь, эту тишину…
Вот они что означают, подумал Феликс, пятнышки, черточки — внизу, на равнине… Это тени от мазаров, могильников… А когда-то, перед битвой, там до утра горели костры, и вокруг них грелись те, кто ляжет на другой день в эту землю…
Ему вдруг представилась вереница костров, начало которой дугою уходило в пространство и терялось в нем среди звезд, похожих на искры… Были между ними костры беглецов-несториан, в чужих краях искавших спасения и приюта… Были костры терпеливых мусульманских паломников, жаждущих чуда… Были сноровисто, по-походному, разложенные костры ходоков из уральских станиц, на пути в страну Беловодию… Были привальные костры геологов, с неожиданно и четко мелькнувшим лицом Самсонова… Был их костер, у которого сидели они после долгого, бесконечного дня, проведенного в «рафике», рыщущем по раскаленной степи… Кенжек регулировал огонь экономно, и был он неярок и слаб, но в нем, казалось Феликсу, вместились тысячи тысяч костров. Великое множество людей заполнили грот, и все молча, без слов понимая друг друга, тянули руки к огню, раскрыв ладони, шевеля пальцами навстречу теплу и свету.
Он что-то такое сказал, о кострах, не помянув при этом о костре, который для него был самым явным и зримым — до последнего уголька, до развешенных вокруг для просушки вонючих солдатских портянок… О нем, разумеется, он не сказал ничего, но тем не менее почувствовал себя немножко ограбленным, в суеверной привычке помалкивать и таить все внутри — для заправленной в машинку страницы или хотя бы записной книжки… Но тут ему не пришлось ломать себя, получилось это как-то нечаянно, само собой — он говорил, и чувствовал — говорил хорошо.
После того, как ом смолк, с минуту еще было тихо, слышалось только, как то ли тяжело дышит, то ли похрапывает Гронский, сидя на своем камне и опустив веки.
— Вы пифия, — первым подал голос Карцев, разглядывая Феликса, как пыльную монетку, которую потерли. — Смотрите в огонь и вещаете…
— Пифии не вспоминали, а предсказывали, — Феликс рассмеялся. — Будь я пифией… Не знаю, как для всех остальных, а для вас… Я бы предрек, что для вас эта ночь не пройдет бесследно… — Он посмотрел на Карцева, не зная, понял ли тот его. И по тому, как хмыкнул Карцев,
почувствовал — да, понял.— Возможно, вы правы… — сказал Карцев.
— О чем это вы?.. — спросила Рита, в недоумении приподняв брови. — Нам тоже хочется знать!
Карцев с нарочитой медлительностью прикуривал сигарету.
— О городе, — щадя его, сказал Феликс. — О городе, куда вы когда-нибудь приедете на гастроли…
— Вот уж — помилуй меня, господи!.. — рассмеялась Рита и даже перекрестилась — правда, левой рукой.
— Почему же? — он улыбнулся. — Это будет лучший в мире город, не похожий ни на один другой. Город, который не снился ни Мис ван дер Роэ, ни Корбюзье, но снился тем, кто искал Беловодию…
— Вы — дьявол, — сумрачно проговорил Карцев. — Вы помните, я вам это сказал в первую же встречу?.. Он — дьявол! — повторил Карцев и размашистым жестом указал на Феликса. — И к тому же сочинитель, болтун… Что вы понимаете в Корбюзье? — спросил он с угрозой в голосе.
— Ничего, — произнес Феликс вполне смиренным тоном. — Ровным счетом ничего.
— Бек, — прорычал Карцев, не опуская руки, — он — дьявол?..
— Кажется, у нас что-то еще осталось… — уклонился от прямого ответа Бек и скосил глаза на бутылки.
— В такую ночь не надо поминать о дьяволе, — произнес Жаик, улыбаясь всем своим круглым лицом. — Сегодня святая ночь — ляйлят аль-кадр…
— Это еще что? — спросил Карцев, но руку убрал. — Ляйлят…
— «Ляйлят» — это «черный», — сказала Айгуль. — «Черный», «черная» и «ночь», так это можно перевести. — До того она не участвовала в разговоре, погруженная во что-то свое, и теперь как бы очнулась.
— Правильно, — кивнул Жаик, — «Ляйлят» означает «ночь». Это и по-тюркски, и по-арабски.
— У меня была подруга — Лейла, Ляля, — сказала Рита. — Мы вместе учились. Выходит, ее так и звали: Черная Ночь?.. Если перевести?..
— У нас каждое имя что-нибудь значит, — не без потаенного самодовольства пояснил Жаик. — Айгуль, например, это — Лунный Цветок…
Все посмотрели на Айгуль, как если бы увидели ее в первый раз. Она смутилась и нагнула голову. В ней в самом деле было что-то от степного цветка, который свертывает на ночь яркие лепестки, прячет в зеленую чашечку и покачивается на тонком стебле, в росяных брызгах, мерцающих под луной.
— Лунный Цветок — прелесть какая!.. — сказала Вера.
— Ваше имя не хуже, — мягко возразил Бек.
— Хочу другое имя! — капризно сказала Рита.
— Маргарита… Маргаритка… Такой цветок тоже есть, — попытался ее утешить Бек.
— Вот спасибо! — фыркнула Рита. — Маргаритка — по-вашему, это цветок?..
— Так что же сегодня за ночь? — спросил Карцев.
— Ляйлят аль-кадр, — Жаик скользнул взглядом вверх, к закругленному своду грота, — ляйлят аль-кадр — это «ночь предопределений»…
Феликс слышал об этой ночи, последней ночи месяца рамазан, когда каждый человек отдает отчет в своих делах и помыслах, и аллах, в соответствии с этим, определяет судьбы людей на год вперед. Но сейчас, когда Жаик, посмеиваясь, рассказывал о предначертаниях свыше, раздаваемых для практического осуществления ангелам-исполнителям, он подумал, что во всем этом кроется какая-то неслучайность — в том, что так странно, почти чудесно совпали между собой — их поездка, эта пещера, эта священная на Востоке ночь… Краешек луны заблестел над входом в грот, обрезанный поверху черным изломом, — и то, что возник он и заглянул в пещеру в этот именно момент, показалось Феликсу тоже чем-то не случайным. И, возможно, не было случайности в том, что все они, еще несколько дней назад ничего не знавшие друг о друге, сошлись теперь у одного костра, как будто не только их пути, но и жизни пересеклись…