Ночь предопределений
Шрифт:
— А я не про всех, — сказал Самсонов. — Я про тех, что сам видел.
Запрокинув лицо, он вытряхнул из стакана себе в рот остатки сухофруктов.
Сердце у Феликса застучало.
А впрочем, не стоит… — тут же осадил он себя.
— И кого же ты видел? — спросил Чуркин. — Ты, может, Симонова видел? Или, я знаю, Бориса Пастернака?.. Что ты вообще понимаешь в писательском труде?..
При последних словах Чуркина Феликс, не удержась, поморщился, как от оскомины, — тот даже судочек от себя отставил, с недоеденным борщом… Но куда больше, чем наивные чуркинские высокопарности, его сердило то, что за него заступались — так
Между тем в столовую вошли и стояли возле раздаточного окошка, прислушиваясь к возникшему спору, двое рабочих. Один из них был с широким и черным, как бы иссохшим от солнца лицом, с торчащими из-под каски черными лохмами и горячим, смоляным блеском глубоко запавших глаз, — что-то такое было в этом угрюмом блеске, что Феликс вспомнил о Темирове… Второй, словно ради контраста, был по-мальчишески светел, белобрыс, загар не прилипал к его нежно-розовым, вряд ли отведавшим бритвы щекам. Обходя буровую, Марат их знакомил, но слишком на ходу, Феликс ни фамилий, ни имен не запомнил.
Они жадно, залпом выпили по стакану компота, роняя капли на заляпанные раствором брезентовки; Таня выставила на полочку под окошком еще два стакана, но теперь они пили не спеша, как бы дегустируя каждый глоток.
— Ты чего, Айдар? — обеспокоенно спросил Курмангожин. — Ты ко мне?
— Нет, — проговорил Айдар отрывисто, тряхнув головой, — я вот у них узнать хотел… — Он уперся Феликсу в лицо сверкнувшими в подбровьях зрачками, как будто воткнул два стальных бурава. — Вы извините, конечно… Только почему теперь Львы Толстые повывелись?..
— То есть как это — повывелись? — Чуркин, взглянув на Феликса, в смущении закрутил бородой. — Он у нас мастер на заковыристые вопросы… А как же, к примеру, Шолохов?
Самсонов захохотал.
— Шолохов — он один, — сказал Айдар.
— И Лев Толстой был один, — сказал Чуркин. — Или они как, по-твоему, были, Львы Толстые, — пачками?
— Не, — улыбнулся молодой, с нежным румянцем на щеках, — вы не надо… — И выставил желтую от солярки ладонь — жестом, каким сигналят машине: «притормози!»
— Ох, Бубенцов-Бубенцов, — вздохнул Чуркин, сокрушенно посмеиваясь. — Вот уж истинно — Бубенцов…
— Не, — повторил Бубенцов, уже без улыбки, — вы не путайте…
— Я к тому, — сказал Айдар, — что правды нет.
— Чего-чего?.. — Самсонов приставил к уху ладонь.
— В книгах, — сказал Айдар.
— Это какой это правды?.. — Чуркин виновато посмотрел на Феликса и потом на Сергея.
Сергей кивнул ему как бы с пониманием.
— Ну, дает Надиров, ну, дает! — сказал Самсонов смеясь и более, показалось Феликсу, сочувствуя словам Айдара Надирова, чем осуждая.
В вагончик вошли еще двое. Один, рябоватый, в густых веснушках, сбоку от порога опустился на корточки, другой, с узкими кавказскими усиками на широком добродушном лице, сел за пустой столик, на табурет, заскрипевший под его сильным и тяжелым, словно литым телом. Скоро здесь вся вахта соберется, подумал Феликс. И едва он так подумал, в дверях появился третий, с ветошкой, — потоптался, помялся, вытирая ветошкой замасленные руки, и тоже вошел.
— Меня за советскую власть не нужно агитировать, — сказал Надиров, обращаясь к Чуркину и Курмангожину, как бы продолжая при этом какой-то старый спор. — А только вы объясните, — повернулся он к Феликсу, — почему в книгах полную правду не пишут?..
— А ты, — пошутил Чуркин, —
всегда полную правду говоришь?.. Жене в день получки?..Рассмеялся, впрочем, он один.
— Так я не писатель, — сказал Айдар. — Мое дело маленькое — штанги свинтил-развинтил, и порядок… А вот Лев Толстой — он всю правду выкладывал, хоть царю, хоть кому… Его за это в церкви прокляли, а он хоть бы что!..
Он говорил громко, страстно, слова вырывались из него не по-одиночке, а пучками, и все в нём было напряжено, от голоса до краев подрагивающих, приплюснутых и слегка вывернутых ноздрей.
— А писатели что — не люди?.. — заскрипел табуреткой, ворочаясь, добродушный кавказец. — Они что, по-твоему, жить не хотят?.. — И подмигнул Феликсу.
Феликс вздрогнул, как от ожога, от этого лукавого, даже какого-то свойского подмигивания.
Из Дагестана… — подумалось ему ни к селу ни к городу. — Сюда многие приезжают из Дагестана… — Он принужденно улыбнулся.
— Это смотря кто, — сказал Бубенцов, — смотря какой писатель. А то есть такие стихи… — И он запальчиво (… совсем, совсем еще мальчишка, — мелькнуло у Феликса), не разбивая на строки, прочел: «Писатель, если только он волна, а океан Россия, не может быть не возмущен, когда возмущена стихия. Писатель, если только он есть сын великого народа, не может быть не потрясен, когда потрясена свобода…» — Прочел, цикнул и плюнул сквозь зубы в картонку с мусором — точным, выверенным плевком.
Феликс узнал эти стихи — тишайшего, лиричнейшего Полонского, и написанные-то им, кстати, в чей-то альбом. А вот поди ж! Но подумал не о Полонском, а о Бубенцове…
Все затаились, ожидая, что он ответит.
— Ох, Бубенцов ты, Бубенцов, — проворчал Чуркин, — «Стихия…» Если к нам писатель приехал, так не для того, чтобы твои стишки слушать… Лучше давайте расскажем, как мы работаем, план выполняем, с проходкой справляемся… А то ведь, чего доброго, такое впечатление сложится, что тут не рабочий класс, а демагоги собрались! А бригада у Курмангожина, между прочим, первое место по управлению держит…
— Нет, отчего же… — Феликс улыбнулся: его рассмешила готовность, с которой Чуркин кинулся ему на защиту… Он не знал, известны ли здесь его книги? Вряд ли. Разговор был вольный, он представлял в нем Писателя-вообще. Во всяком случае, так ему хотелось думать. — Отчего же, наоборот… — Он поднял глаза на Айдара и с трудом, но все-таки выдержал его взгляд.
— Вы правы, — сказал он, — каждый, кто взялся за перо, мечтал бы сделаться Львом Толстым. То есть не Львом Толстым, а попросту хорошим, честным писателем. Но не каждому это дано. Кому таланта не хватает, кому… — Он запнулся. — Вы вот землю бурите, ждете, что найдете нефтяную залежь, а нефти нет как нет. Вы перевозите вышку на другое место, и опять все сначала… Кажется, у вас говорят, «коэффициент удачи», так? Этот коэффициент есть в каждом деле…
Он отлично сознавал, что уходит от ответа — прямого, ясного. Но лица вокруг повеселели — похоже, упомянув о нефти и «коэффициенте удачи», он сразу нашел общий язык.
— Вы говорили о правде, — повернулся он к Айдару Надирову. — Все это так, но вопрос, какая это правда…
Он сам поймал себя на том, как фальшиво, натужно звучит его голос.
— Нет, — упрямо сказал Надиров, — правда на всех одна. Главная правда. На то она и главная.
— Разные книги бывают, — возразил Курмангожин. — Например, исторические…