Чтение онлайн

Так я, наверное, и поступил бы, но все решил случай.

В тринадцать лет я заболел - отравился. Два дня меня мучили резкие боли в животе и рвота. Щеки мои впали, я страшно исхудал. Несмотря на нужду, никто в нашей семье так еще не болел. Мать, сестры, братья глядели на меня с испугом, как на умирающего.

На третий день явился фельдшер. Он дал мне каких-то таблеток, заставил что-то выпить - наутро хворь сняло как рукой. Я отчетливо почувствовал, как в меня опять входит жизнь.

Я очень поразился своему выздоровлению. Как же так могло случиться? Ведь в деревне говорили: "Если бог захочет кого-то к себе взять,

ничем ему не поможешь". В общем, в это утро я поклялся, что стану врачом. Я тоже буду раздавать людям разные таблетки и спасать их от смерти.

За следующий год я окончил пятый и шестой классы. К этому времени у меня неожиданно обнаружились музыкальные способности. За две недели я выучился играть на гармошке, затем организовал в школе оркестр и стал его руководителем. Спустя полгода мы уже разъезжали по близлежащим селам и выступали с концертами.

На одном из них я увидел гипнотизера. Это был маленький, абсолютно безликий человек. У него не горели глаза, не гремел голос, движения его были крайне скупы, обыкновенны. Я наблюдал за ним из-за кулис и силился понять секрет его власти над людьми. По указке гипнотизера они ползали на животах, скакали, точно козлы, отбивались от невидимых пчел, спасались от огня. Гипнотизер делал с ними все, что хотел.

После этого представления я прочел о гипнозе какую-то статью. И сразу разочаровался - никакого чуда не было, стоило лишь овладеть определенной методикой. Однако разочарование вселило в меня прочную надежду. Я раскопал пособие по гипнозу и изучил его от корки до корки.

Через три месяца я решил испробовать свои силы. В качестве первых подопытных избрал четырехлетних сестер. Боясь быть посрамленным, я поставил опыт втайне, когда дома никого не было. "Сеанс" мой удался.

– Вода!
– говорил я сестрам.
– Прыгайте! Они соскакивали с лавки, падали на пол и изображали плывущих.

– Смотрите!
– восклицал я.
– Пропасть!

Сестры в ужасе замирали перед очередной половицей...

Вскоре я гипнотизировал все село. Люди сходились на мои сеансы, как на спектакли. Я мог усыпить кур, голубей, свою кошку. Не поддавалась только коза. Гипнозом я пытался заставить ее давать побольше молока, но она упрямо выделяла нашему семейству только три литра в день, и ни капли больше.

Гипнозом я владею всю жизнь. Позже, как врачу, мне это помогло. Но с возрастом я уже не испытывал того тщеславия. Наоборот - я стал ощущать неловкость перед людьми, которые глядели на меня как на колдуна. Я объяснял, что гипнозу может научиться каждый - это всего лишь обычная тренировка и знание человеческой психологии. Мне не верили. Впоследствии я с горечью убедился, что чем проще какое-либо открытие, тем тяжелее его доказывать...

Вместе с Димитрием я, наконец, добрался до своего дома.

Село было расположено на склоне горы - мы пришли к нему через перевал сверху.

На окраине я встретил деда Махмуда. Он сидел на завалинке сакли в своей вылинявшей черкеске, курил трубку. Я громко сказал:

– Здравствуй, дед Махмуд!

Он поднял на меня глаза, уставшие смотреть на жизнь девяносто с лишним лет, ничего не ответил. Потом дед оглядел моего товарища и вдруг, как будто видел меня только вчера, спросил:

– Ты пришел со своим другом?

Я улыбнулся. Мне стало очень хорошо. Этот дед всегда вселял в меня прочность бытия. Прежде всего тем, что он долго жил. Сейчас,

глядя на него, я вдруг с удивлением почувствовал, что в жизни все равно ничего не изменится. Война, голод, разруха - это лишь плохой сон. Все опять будет по-прежнему. Как этот дед.

Дед Махмуд произнес:

– Ты домой, Степа?

– Да!
– Я опять улыбнулся.
– Я хочу увидеть свою мать, сестер и братьев! Потом я пойду обратно.

Дед несколько раз покивал головой, а после паузы сказал:

– Не ходи, сынок.

– Почему?

– Потому что ты и твой друг голодны.

– Да, дед, - подтвердил я.
– Мы голодны. Но мы съедим совсем мало, мы уже договорились.

Дед повторил:

– Не ходи, сынок. Твоя мать стареет, но она здорова. И сестры твои и братья - они тоже живы. И твой дом, смотри, стоит на том же месте. Если ты туда спустишься, они зарежут для тебя и твоего друга свою козу.

– Да, - проговорил я.
– Они так и сделают.

Дед Махмуд долго молчал и глядел на мои босые ноги. Потом сказал:

– Потерпи, сынок. Ты им отец. Потерпи...

Дед Махмуд накормил меня и Димитрия овсяной кашей. Мы съели целый чугун. Он подарил мне свои онучи.

Я сказал:

– Дед, я обязательно с тобой расплачусь.

– Деньги, сынок, онучи, каша - все ничто. Между людьми есть только один счет - добро. Я сделал его тебе, ты - другому, он - третьему. Пусть это добро пойдет по кругу и, может, когда-нибудь возвратится ко мне. И чем больше добра, сынок, ты сотворишь, тем больше надежды у меня на это будет.

Перед уходом я спрятался за саклей деда Махмуда и долго глядел на свой дом. Я увидел братьев - они носили из-под горы ведрами воду и заполняли ею большую бочку. Потом вышли мои сестры - они принялись стирать белье в чане и развешивать его на веревке. Не было только матери... Я не уходил и ждал, когда она появится.

Ко мне подошел Димитрий, напомнил:

– Темнеет, надо идти.

– Сейчас, - ответил я, - Еще чуть.

Он тактично удалился.

"Мама, - стал молить я про себя, - выйди. Я же тут, мама. Ты должна это почувствовать..."

И она вышла. И прямо с порога стала беспокойно оглядываться. Я замер. Неужели она почувствовала мое присутствие?

Походив по двору, мать сделала какое-то замечание сестрам, заглянула в наполнявшуюся бочку, затем направилась обратно в дом. Исхудавшая, с первыми признаками старческой походки, она вдруг остановилась и обернулась в мою сторону.

Я затаился. Малейшее движение могло выдать меня.

Мать отвернулась от меня и вошла в дом. Согбенно, понуро...

Вместе с Димитрием я зашагал прочь из села. Меня душили боль, слезы и ненависть к фашистам, из-за которых я должен был бояться глаз собственной матери.

Я вдруг понял, что именно эта мразь и выдумала самую унизительную философию: "Человек рожден для страданий".

– Вранье! Человек рожден для человека. Для своей матери, для своих сестер, для своих братьев, для своего дома, для своей земли, какой бы она ни была каменистой...

Институт мы нагнали в Баку. От него уже отстало около половины студентов.

На баржах мы переплыли Каспийское море, затем в течение двух недель добирались до Кзыл-Орды. К этому времени немецкие войска предприняли вторичное наступление на Сталинградском фронте. Сталинград объявили на осадном положении.