Чтение онлайн

Анне Петровне вот-вот должно было исполниться восемьдесят пять, а ее сестрица была еще старше: лишь двух лет не хватало ей до девяноста. В этой однокомнатной, принадлежащей Анне Петровне квартире, на втором этаже старой хрущевской пятиэтажки, ютились они вместе около трех лет. А свела их вместе посетившая Антонинушку беда. Жила она тогда в своей родной деревеньке; жила одиноко, но кое-как с нехитрым своим хозяйством справлялась — давал Господь сил. Избушка ее, — как говорят про такие в народе: на курьих ножках, пирогом покрыта, блином подперта, — стояла на отшибе и давно косилась на все четыре угла. Обжитыми в ней оставались лишь бабий куть, то есть место где печь, и наискосок красный угол, где иконы. Молилась Антонинушка

подолгу и утром, и днем, и вечером, не так, конечно, как потом, спустя три года, но не в пример многим ее односельчанкам преклонных лет. И вот пришла эта самая беда: ворвались двое грабителей, рассчитывавших поживиться бабкиными богатствами, но оных, не взирая на долгие поиски, не нашли. Досталось Антонинушке не на шутку — ее мучили и били, выпытывая где деньги, потом бросили связанную и, как думали, неживую, и ушли, но Антонинушка осталась живой. Чудом! Спасла ее, как сама она уверяла, Иисусова молитва, читаемая в минуты мучений. И вот что еще интересно. Незадолго до этого трагического события увидела Антонинушка необычный сон. Явился ей, как сама она описывала, опрятно одетый, весь в белом, мужчина, похожий на их сельского учителя, посмотрел строго, но с теплотой, и сказал: “Будешь ты, Антонина, теперь молиться не только днем, но и ночью”. После этих слов ушел. Ей эта молитва теперь, как благословение свыше, понимала Анна Петровна.

Антонинушка от всего пережитого стала совсем безпомощной, полностью потеряв способность самостоятельно передвигаться. Почему-то сталось так, что привезли ее сразу во Псков к сестрице Анне Петровне: думали на короткое время, но оказалось надолго, а вернее — навсегда. “Так Богу надо! — говорила Анна Петровна племяннице Зое, вроде как собирающейся забрать мать к себе. — Вы молодые, чего вам безпокоиться, а мы старые, вместе проживем. Если чего, попросим помощи у вас”. Вот так и стали они жить вместе. Что говорить, переживала Анна Петровна: как-то справится, ведь и сама немощная? Но скоро убедилась, что вдвоем, пусть и трудней, но куда сподручней. Антонинушка лишнего звука не скажет: все сидит себе и шепчет молитовку и ночью тоже шепчет. Даже когда о чем-то беседовали они, замечала Анна Петровна, что не прерывалась чудесная сестрицына молитва. А как же ей стало спокойней на сердце! Прежде до того унывала, что жить было невмоготу, а теперь куда как легче. Днем, так вообще и не вспоминала про свои горести, разве что ночью... Да нет, и ночью тоже исходила от сестрицы чудесная умиротворяющая сила, отгоняющая всякого врага и супостата. Спаси тебя Господи, сестрица, с любовью думала Анна Петровна, спаси Господи...

Неугомонные мыши запищали сразу в несколько голосов, и Анна Петровна вспомнила, что это к голоду, когда мыши одолевают, так мать еще говорила. А что? Очень даже и возможно, что в зиму голод будет. Слухов много на этот счет... Тут Анна Петровна, наверное, заснула, потому как сразу вдруг наступило утро, раннее, и пора было вставать. Ох, нелегко это, когда тебе восемьдесят пять, когда тело грузное и непослушное, словно чужое, когда ноги чудовищно отекли и еле-еле двигаются, разве что не скрипят как несмазанные ступицы колес.

Анна Петровна, стараясь излишне не шуметь, подошла к сестрицыной кровати. Та лежала пряменько, совсем недвижно, и, казалось, спала. Лишь высохшие, без кровинки, губы двигались и чуть слышно шептали “Господи, помилуй...” Слова эти уплывали вверх сквозь потолок, сквозь все вышележащие этажи, сквозь крышу, прямо в небо, и если бы встала сверху тысяча этажей, если бы самые высокие горы вдруг накрыли бы их своей неописуемой громадой, то и тогда путь их был бы не более затруднителен, чем сейчас, ибо сильнее и нет-то ничего в целом свете — только молитва и вера, хотя бы капля веры...

Антонинушка не спала. Не открывая глаз она вдруг спросила:

— К обедне-то не пойдешь, Аннушка?

— Я? —

чуть запнулась от неожиданности Анна Петровна. — Не собиралась сегодня, хотела в воскресенье, а что, надо идти?

— Как пойдешь, за Никиту Иваныча подай сорокоуст. Нонче во сне его видела, плохонько ему.

— Это что же, деверь твой? — с трудом припомнила Анна Петровна. — Сколько уж годков, как помер?

— Молиться надо за него, на нем полвоза камней тепереча, плохонько ему, а он все же брат моему Семену.

— Полвоза, — удивилась Анна Петровна, — почему именно полвоза?

— Лет десять назад его видела, — объяснила Антонинушка, — тогда воз целым был, а он плакал и молча так смотрел с мукой. Теперь вот только полвоза...

— Тебе надо чего, Антонинушка? — спросила Анна Петровна. Но та лишь молча покачала головой и больше ничего не сказала. Анна Петровна, постояв, побрела в красный угол. Поправив фитилек лампады, она принялась вычитывать обычное молитвенное правило. Начинался новый день жизни...

* * *

После полудня уже, когда Анна Петровна кормила сестрицу обедом, вдруг пришла к ней догадка, и она уверенно сказала:

— А я знаю, почему теперь полвоза. Это ты, Антонинушка, молилась, десять лет, и простил Господь ему половину грехов. Я, сестрица, твою молитву знаю.

— Окститсь! — замахала на нее сухонькой ручкой Антонинушка, и глаза ее стали вдруг строгими, — Окститсь, Анна, какие такие мои молитвы? Нет ничего. Это Господь милосердый. У Него много милости к нам грешным. Все едино Его милостью.

— Ну ладно, ладно, прости уж меня глупую, будь по-твоему, — примирительно попросила Анна Петровна, но по глазам было видно, что неколебимо осталась она при своем мнении.

— А помнишь, Антонинушка, как пели мы на клиросе у батюшки Валентина? — спросила она немного помолчав. — Это в Порхове еще. Матушка его регентовала. Вот ведь хор был! Разве сейчас так поют? Нынче партесное в моде, разве это молитва? Концерт.

Забытая каша остывала в тарелке, а Антонинушка, чуть заметно кивнув, молча смотрела на сестрицу, и на щеку ее вдруг выкатилась нежданная слезинка. Анна Петровна заметила и всплеснула руками:

— Ах, да что это я, ты кушай, сестричка, кушай.

Но та, отказываясь, покачала головой.

— Да что это ты съела! — попыталась настаивать Анна Петровна, продолжая их каждодневное обеденное противостояние (возможно, единственное). — Две ложки всего-то. Еще покушай...

Но Антонинушка уже прикрыла глаза, и губы ее задвигались в привычном ритме, творя молитву. Анна Петровна как всегда была побеждена, но настаивать не смела, понимая в глубине души, что сестрица ее в большей степени уже небесная голубка и ей эта дебелая земная пища, постольку поскольку. Она молча постояла рядом, безсильно опустив руки, и пошла на кухню управляться с домашними делами.

Вспомнились слова отца Валентина о молитве. “Она, молитва, никогда не пропадает даром, — говорил батюшка, — исполняет ли Господь прошение или нет. По неведению мы часто просим себе неполезного. Бог не исполняет этого, но за труд молитвенный подает что-то другое, возможно, и незаметное для нас самих. Потому неразумно говорить: “Богу помолился, а что получил?” Господь ведает, что для нас благо, а что нет, и, не исполняя худого прошения, уже этим творит благо: ибо если б исполнил, худо было бы просителю...”

К вечеру, уже после восьми, зашла Серафима, давняя знакомая Анны Петровны, крепкая еще женщина лет шестидесяти.

— На чаек, будь любезна, — пригласила ее Анна Петровна на кухню.

— Спаси Господи, — поблагодарила Серафима, — я к сестрице твоей на минутку подойду, можно?

— Можно, — отчего-то не очень охотно позволила Анна Петровна.

Серафима почувствовала и извинилась:

— Да я не буду безпокоить, я благословение только возьму.

— Иди уж, — махнула рукой Анна Петровна.