Чтение онлайн

Утром она тоже не появилась, а за стеной было по-прежнему подозрительно тихо. Алексей, преодолев гнетущее душу раздражение, вышел во двор, обогнул дом и постучал в хозяйскую дверь. Никто не открыл. Он стучал еще и еще, пока через забор с соседнего участка не закричала соседка:

— Чего колотишь, тетерев, увезли Евдокию вчерась днем в больницу: сердце прихватило. Машина приезжала за ней, ты что же, не слышал?

— Что, сердце? — переспросил Алексей. — Нет. Я не слышал.

Он замялся на мгновение, а потом, спросил:

— Хлеба четвертушку в долг не дадите? Я отдам.

— Сейчас, — соседка

скрылась и вскоре принесла почти целую буханку и банку рыбных консервов.

— Спасибо. Помоги вам Господи, — поблагодарил Алексей и ушел к себе. До завтра, решил, хватит, а там пенсия. Можно будет и Евдокию в больнице навестить. С тем и уснул. А назавтра пришли и сообщили, что умерла Евдокия. Да как же это, не поверил он, что же за напасть? Вот навалилось! Появились какие-то люди, родственники. И откуда? Ведь одинокая была...

Алексей ушел, чтобы не мешаться под ногами, да и тяжело было на сердце. “Упокой, Господи, новопреставленную Евдокию”, — шептал то и дело молитву... С пенсией в кармане он пришел к “Универсаму” — ноги сами принесли. Долго искал там Витьку Хребта. Хорошо, подсказали мужики, нашел дружка в подвале одной из пятиэтажек.

— Хвораю, — прокашлял Витька, — тубик у меня открылся, так что, того — не сиди рядом.

— Да ладно, — махнул рукой Алексей, — меня эта лихоманка не берет, у меня свои хвори. Давай-ка помянем лучше рабу Божию Евдокию, новопреставленную.

— Это кто?

— Хозяйка моя, сегодня ночью умерла от сердца.

— Сколько лет-то, пожилая?

— Да нет, моя почти ровесница, лет шестьдесят.

— Ну, давай помянем, коли есть чем.

Алексей достал бутылку дорогой “Посольской”.

— Силен, бродяга, — оживился Витька, но тут же надолго закашлялся, прикрываясь серым от грязи платком.

Они выпили, помянули и, как водится, помолчали минутку. Витька взгрустнул и сказал:

— И я скоро, недолго осталось. Доедает меня чахотка.

— Не торопись, — попытался подбодрить его Алексей, — поживем еще.

— Да нет, сил никаких не остается, помру...

— Ну что ж, все помрем, не грусти, брат. Бог бы простил, накрутили мы с тобой, Витек, макарон. Как-то встретят нас там?

— Ты знаешь, Леха, раньше я к этому относился так, без интереса. А теперь — веришь? — боюсь. Лежу один и боюсь. Будто люк какой-то приоткрылся, а там огонь мерцает. Вижу я, и страх меня одолевает. Чувствую, ждут меня там; и не с добром ждут.

— Не грусти, Витек, я схожу, свечку поставлю за тебя о здравии и записку подам. Знаешь, я и самому батюшке про тебя скажу. Мол, есть такой мужик Витек, друг мой, хороший мужик. Пусть что-то и не так делал, но одумался теперь и прощения просит. Так?

— Так. Так. Ты не забудь только, а то муторно мне, нехорошо. Черно как-то. Света бы...

Витек опять закашлялся, да так протяжно, что понял Алексей: точно, недолго осталось. “Ну, не может же быть, — подумал с отчаянием, — чтобы здесь так плохо и там тоже. Ведь не может?”

А Витек успокоился, потянулся к стакану, выпил и сразу уснул, как будто провалился куда-то.

— Вить! — тихо позвал Алексей, но тот спал, а на губах его выступала кровавая пена.

Алексей встал. Бутылку он оставил у изголовья больного.

На улице он ощутил, что совершенно трезв, будто и не было принятых ста пятидесяти грамм.

В совершенно ясной и звенящей как бы даже от мороза голове уже выстраивались в ряд слова, которые он скажет там, в храме, как обещал.

Незаметно он оказался и у самых церковных дверей. Замер, собираясь с духом, и тут заметил рядом на скамеечке старичка, явно нищего, но раньше никогда не виденного. Тот вроде бы смотрел вниз, в землю, но Алексей почувствовал, что обнаружен, и не просто обнаружен, но и словно просвечен рентгеном.

— Вы сядьте, — сказал вдруг тот тихим голосом, — переведите дух-то. В храм надо входить затаив дыхание, с благоговением перед святыней. Понимаете меня?

— Может быть, и понимаю, — сказал Алексей и сел, — не совсем, правда.

— Вот то-то и оно! — продолжал старичок. — А от нас и требуется-то немного: осознать, что прах мы и во всем зависим от Отца Небесного, и всем Ему обязаны — и тем, что дышим, и тем, что хлеб едим и от дождя кров имеем. Кто с этим чувством живет, тому ох, как легко! А ведь нам, которые внизу, легче, чем иным. Господь милость нам дал, облегчил путь. Глупо, мил человек, когда имеешь лишь рубище и посох и на них же, а не на Бога, уповаешь и от них же защиты ждешь. Иное дело, когда у тебя дворцы и слуги — как не возгордиться? А там уж и Бога вовсе забыть. А нам-то с вами, не имеющим сокровищ, так просто благодать!

— Да уж! — не нашел, что еще сказать, Алексей. — Действительно благодать. Я вот от друга сейчас. Помирает он в подвале от голода и чахотки. Просил вот у батюшки прощения попросить за все. Думает, легче будет.

— Правильно думает! Господь ох, как милосерд, Он иногда и такое покаяние приемлет, если оно от чистого сердца. Вы сделайте, как сказали, а я обожду, поговорим.

— Да боюсь я, — признался Алексей, — нехорошо я себя тут вел. Батюшка осерчал на меня.

— А вы повинитесь, в ножки упадите, простит, точно вам говорю. Идите смелей, батюшка там один, примет.

Алексей, вдохнув воздух, вошел, будто подталкиваемый невидимой рукой. За свечным ящиком действительно никого не было. В храме, похоже, тоже было пусто. Все лампы были выключены, и стены скрывались в полумраке, лишь в центре справа от аналоя с праздничной иконой горела свеча. В круг света попадал образ Спасителя у царских врат: строгий взгляд, раскрытое Евангелие и благословляющая десница, которая, как показалось Алексею, вдруг двинулась и начертала в воздухе маленький крестик. Верно, виною было колеблемое воздушным потоком пламя свечи, но Алексей застыл и, осенив себя крестным знамением, земно поклонился, а потом опять посмотрел на икону, но теперь все было неподвижно, как и должно быть, и лишь блики играли в покрытых олифой красках. А батюшка был в алтаре, там горел свет, освещая апсидные своды над престолом.

— Батюшка! — осторожно позвал Алексей. — Можно вас на минуту?

— А? Кто здесь? — спросил, выглянув из алтаря, священник. Он прищурился, разглядывая, но узнал и, наверное, растерялся: — Вы? Зачем? Сейчас нет службы, уйдите, я милицию позову!

— Простите, батюшка! — прижал руки к груди Алексей. — Я не пьян вовсе, у меня важное дело, выслушайте!

Священник сошел с солеи и скрылся в темноте у северной стены.

— Минуту, сейчас я зажгу свет, — прозвучал оттуда его голос.