Чтение онлайн

Фануил когда-то сравнил его мысли со стаей вспугнутых, беспорядочно мечущихся птиц. Они и сейчас походили на птиц, только кружили на этот раз более-менее стройно, то уносясь в заоблачные высоты, то кидаясь со всех сторон на какую-то цель.

Если Фануил мог целиком процитировать целую книгу, почему же его пояснения к ней были такими беспомощными? Лайам еле-еле сумел увязать их в единое целое. Интересно, как действует память дракончика? Возможно, она избирательна и образует напластования, не проникающие друг в друга. Впрочем, в мозгу существа, напрочь лишенного чувства юмора, может твориться все что угодно.

Лайам убрал руку с лица, но не стал открывать глаз.

Может ли так случиться, что призрак Двойника упоминал именно о серых грифонах? Черная жрица

говорила, что иногда они являются за душами людей, не снискавших при жизни славы, но, если Лайам правильно ее понял, обладавших достоинствами, ставившими их с великими праведниками мира сего в один ряд. Нет, вряд ли Двойник в глубине своего существа таил несказанные добродетели. Просто призрак, пользуясь языком матушки Джеф, малость свихнулся, так что все, что он молол, скребясь в дверь кабачка, вполне могло оказаться пустой болтовней.

Лайам открыл глаза и уставился в потолок.

И кстати, чего же ждет от него Лаомедон? Да, собственно, и Лаомедон ли? Леди Смерть заявила, что ему предначертано сослужить службу богам, но каким, объявить почему-то не захотела. Однако если жрицу направил вовсе не Лаомедон, почему же тогда именно ей было поручено передать сообщение? Лайам всегда настороженно относился к богам, и то, что они ждут от него каких-то поступков, не внушало ему особых восторгов. А вдруг он ошибется и вызовет тем самым неудовольствие вышних сил? Или все дело поставлено так, что он ошибиться не может?

Лайам перевернулся на живот и уткнулся лицом в подушку, пытаясь усилием воли заставить себя уснуть.

Что же произошло в храме Беллоны? Сцевола объявил себя иерархом, но, очевидно, при всем при том сидит под замком и по приказу Клотена выйдет, как миленький, на поединок. А там…

– Проклятие!

Лайам выбранился и сел. Нет, уснуть ему явно было не суждено. Закрыв глаза, он послал мысль Фануилу:

“Я уезжаю. Вернусь поздно ночью”.

“Может, мне к вечеру тоже отправиться в город?” – тут же отозвался дракончик.

“Да, – согласился Лайам после короткого раздумья. – Прилетай к девяти в Щелку”.

Он заглянул на кухню, выхватил из печки румяную булочку и, в два приема расправившись с ней, поспешил на террасу. Вдали, над сланцево-серым, вскипающим белопенными гребнями океаном носился силуэт Фануила. Некоторое время Лайам следил за полетом дракончика, потом решительно повернулся и вновь зашел в дом.

Когда он сбегал по широким ступеням к Даймонду, в руках у него была еще одна булочка, а на поясе – меч.

Когда Лайам пересек городскую черту, уже вечерело.Он не поехал на этот раз обычной дорогой, а погнал Даймонда севернее, по обнаженным зимним полям, возделываемым трудолюбивыми руками селян, но они быстро уступили место вересковым пустошам. Путь его изредка пересекался водоотводными канавами и болотистыми низинками.

Иногда в этих низинках теснились скромные жилища селян, зачастую укрытые со стороны моря купами крепких деревьев, и Лайам объезжал их стороной. Временами ему встречались и дома пороскошнее, принадлежащие либо видным саузваркским торговцам, имеющим достаточно средств, чтобы содержать загородное жилье, либо здешним дворянам. Но жизнь знати Южного Тира, быстро терявшей прежние преимущества, во многом теперь зависела от течения городской жизни. Об этом непреложно свидетельствовала сама планировка поместий. Точней, и планировки-то никакой не было, ибо хозяйственных построек, способных полностью удовлетворить нужды землевладельца, вокруг обособленных строений не наблюдалось, кроме того, сами строения, обычно выглядывающие из распадков между холмами, имели непомерное количество окон, а подходы к ним ничем не были защищены.

Огибая город по широкой дуге, Лайам насчитал семнадцать подобных домов – он совершенно безнаказанно проезжал мимо них. В одном месте какой-то мужчина, выводивший из сарайчика лошадь, даже приветливо помахал рукой одинокому всаднику. Случись такое в Мидланде, владелец земли тут же вскочил бы в седло и погнался за нарушителем, чтобы потребовать пошлину или, по крайней мере, наградить

нахала парочкой оплеух.

Чтобы отвлечься от докучливых размышлений о делах, ожидающих его в ближайшее время, Лайам стал воображать себя вражеским лазутчиком, изучающим местность вокруг Саузварка. Конечно, зимой, когда почва покрыта снегом, а погода весьма ненадежна, никакой враг бы сюда не полез. Да и ранней весной дожди, превращающие вересковые пустоши в болота, превратили бы заодно в безнадежное дело любую осаду. А вот летом город мог оказаться легкой добычей – стоило лишь подойти к нему с юга. Селяне и здешние помещики не смогли бы оказать особого сопротивления, а там от грохота сапог завоевателей затряслись бы ремесленные кварталы. Лайам видел, как на ладони, живописные изломы крыш Норсфилда и Аурик-парка. Мощеные улицы этих районов беспечно перетекали в проселочные дороги, – и нигде не наблюдалось никаких укреплений. Любая армия овладела бы Саузварком в один день.

“Даже если бы она не была незримой”, – подумал Лайам, и это вернуло его к насущным вопросам. Даймонд стал забирать на юг, а седок, не обращая на то внимания, погрузился в раздумья.

Незримое, но шумливое войско вряд ли имело своей целью перепугать горожан. Скорее всего, оно и являлось тем самым знаком, о котором молил свою богиню Сцевола. Этот знак дал юноше право на звание иерарха, но почему-то не вывел его из-под опеки Клотена.

И как ни странно, новоявленный иерарх собирался рискнуть жизнью на поле чести. Впрочем, леди Смерть твердо сказала, что завтра никто не умрет, но что это утверждение могло означать? Она также сказала, что ни один человек из ее храма не пытался проникнуть в обиталище новой богини. Однако Лайам теперь был твердо уверен, что ночные гости, вызвавшие в стане Беллоны переполох, шли вовсе не за сокровищами, а именно за грифоном. Тут в мозгу Лайама мелькнула странная мысль: а как выглядит бог, которому поклоняется черная жрица? В черном храме, по крайней мере там, куда был допущен Лайам, не имелось ни одного изображения Лаомедона.

“Возможно, он носит бороду, хотя бы затем, чтобы как-то от своих служителей отличаться, – подумал Лайам и усмехнулся. – И возможно, сам заявится поутру за грифоном. Хорош я буду, когда заявлю Кессиасу, что это Лаомедон треснул Клотена по голове и что ему, как благонамеренному стражу порядка, придется арестовать бога”.

Лайам и сам понимал, что несет сущую околесицу. Если бы за дело взялся Лаомедон, ему не сумела бы воспротивиться даже двойная стража. Но кто же в таком случае проник в этот чертов храм?

Даймонд сам выбрал дорогу и, вступив на окраину Норсфилда, замедлил шаг. Лайам чуть не свалился с седла, обнаружив, что его обступают дома, но приосанился и вновь отпустил поводья. Он обратил внимание, что окрестные лавки по большей части закрыты и что вокруг почти не видно прохожих. Должно быть, известия о странных вещах, творящихся на Храмовой улице, заставили попритихнуть даже ремесленный люд.

Если во время поединка в храм кто-то придет, то кто это будет? Лайаму до смерти надоело искать ответы на собственные вопросы, но при всем при том отчаянно хотелось эти ответы знать. Так было и в детстве, когда ему загадывали загадки. Лайам принимался жадно над ними раздумывать, но вскорости охладевал. И наступал момент, когда желание знать отгадку все разгоралось, но уже не оставалось сил размышлять. Тогда Лайам начинал хитрить, он делал вид, что продолжает ломать голову, а сам с нетерпением ожидал, когда ему объяснят, что к чему.

“Только загадки детства не были связаны ни с небожителями, ни с кровавыми поединками, ни с сумасшедшими призраками, – подумал Лайам, – и мне никогда не приходилось отвечать за то, о чем я не имею ни малейшего представления. Ну с чего они взяли, что я умнее других? И почему, если тебе что-то нужно от человека, нельзя ему прямо об этом сказать?”

Впрочем, прямота никогда не была присуща богам, и, возможно, лишь потому Лайам старался как можно реже иметь с ними дело.

Даймонд меж тем самостоятельно отыскал дорогу к конюшне, остановился возле ворот и, оглянувшись, посмотрел на хозяина.