Набла квадрат
Шрифт:
Зловонное дыхание со свистом вырывалось из жаберных щелей между ребрами.
Тварь мотнула головой и, разиня рот, повернулась к Кукылину. Он, наконец, понял, чего хочет кадавр, и пустился бежать. Но рекомбинация оказалась достаточно устойчивой и, оторвав оглобли от передка приросшей к рельсам вагонетки, бросилась в погоню. Кукылин бежал изо всех сил, но соревнование было неравным. Несколько мгновений – и гнилые зубы, обмазанные светящейся слизью, впились в вену Кукылина.
– Идиот, – почти ласково сказал Фенрир. – Ну кто ж так колет. Ты бы еще у него на заднице вену поискал.
– Отстань, волчина! – вооруженный ветеринарным
– Обычное успокаивающее, рецепт из народной медицины.
– Тогда что он мечется, как бешеный оборотень на капище бога волков?
– Ну, я не виноват, что на него безобидная вытяжка из мухоморов подействует, как сильнейший галлюциноген!
– Ага, вот и вена нашлась, – Горм опорожнил пистолет, не обращая внимания на вопли и судорожные телодвижения пленника.
По отсеку расползалась неправдоподобная в своей густоте вонь – редкий сорт овечьего сыра, третьего дня размороженный Гормом к завтраку и забытый в открытой упаковке, наконец показал себя.
Радиоактивные тучи, клубившиеся у вершин угрюмых Танниритских гор, спустились вниз, пролив смертоносный дождь на землю Раткин. Над равнинами Танаклука и Кыхтыка воздух заполонили стаи огромных черных птиц, никогда не садившихся на землю. Один смельчак, отважившийся два дня наблюдать за ними из горелого танка, рассказывал, что птицы объединялись в подобия мечей и каюгунов, а один раз составили фигуру рогатого призрака, шагавшего через холмы к древней крепости Санлык, развалины которой все еще светились в особенно темные ночи, и когда призрак этот прошагал над танком, скелет механика-водителя зашевелился и положил свои обгорелые руки на рычаги управления.
В селении Нунлигран некая женщина родила двухголового ребенка, одна голова которого была птичья, но с зубами, а другая – как у собаки, но с усами и бородой.
Рассказывали и о том, что чудовища с моря, не довольствуясь властью над побережьем, пошли войной на сушу. Но эти слухи были так страшны, что все называли их ложными, в душе однако будучи уверенными, что так оно и есть и конец недалек.
Новый 1872 год не сулил добра. Однако для барона Накасюналюка он начинался неплохо. Его броневик, окутанный клубами вонючего дыма, катился по дороге на Мамрохпак, подпрыгивая и лязгая крышками люков на буграх.
После набега на усадьбу Тапкак среди Накасюналюковой добычи оказалось десять цинок с патронами, так что для развлечения можно было изредка выпустить из башенного пулемета очередь-другую по домам придорожной деревни или по скрюченным крестьянам, невесть что возделывавшим в по щиколотку засыпанных пеплом полях.
Оставляя за собой хвост мазутного угара, крепко сдобренного испарениями перепревшего пота и дымом наркотических курений, машина взбиралась на холм Майигак, натужно воя перегретым мотором и стуча раздолбанными подшипниками. Внутри шла обычная руготня.
– Не толкай под локоть, ты, дерьмак!
– Засунь свой локоть себе в задницу, гнилая шишка!
– Сам гнилая шишка, стервятник жирный, кошколюб!
Хрясь! В продымленном салоне только по вою пострадавшего можно было понять, за кем осталась победа в споре. Из-за стеллажа со снарядами доносилось приглушенное блевание. – Все вы козлы потные! А я вот тут увидел нечто замечательное!
– Чего?
– Ныгфукак,
проснись, деточка!Трах! Трах! Трах!
– Когда в следующий раз будешь кого-нибудь будить, лучше бей по башке себя – она у тебя звонче колокола. Что надо?
– Да я вот тут увидел – у тебя портянка сопрела и развалилась, так у тебя такая уродливая нога, что, думаю, ни у кого за сто лиг окрест такой не сыщещь! Эй, свету дайте!
Через несколько минут все осмотрели Ныгфукакову ногу и согласились с бароном. Разбуженный тремя ударами торцовым ключом Ныгфукак почесал грудь, вытащил из щетины не подбородке отчаянно сопротивлявшегося таракана и, с хрустом откусив ему голову, сказал:
– Мало найдется на свете такого, чему нельзя было бы отыскать пару. Наверно, так и с моей ногой.
– Хочешь заклад, что другой такой ноги не сыщещь? – спросил барон.
– Идет. Что ставишь?
– Вот! – барон сорвал ремень, неплотно затягивавший горловину одного из мешков, на которых сидели дружинники, и вытащил оттуда за спутанные волосы чумазую деваху, тоненько скулившую на одной ноте.
– Певица замечательная! – и он кинул девахе лютню, вытащенную из другого мешка. – Пой, плюгавка засаленная!
Деваха продолжала скулить, пока несколько человек одновременно не пнули ее в спину. Тогда она неуверенно взяла пару аккордов и запела:
«Побойся бога,» – сказал мне отец.«Я видел далекие дни.Я видел сонмы жестоких сердец.Тобою разбиты они».Дымился ядом церковный портал,Могилы исторгли гной.«Побойся бога,» – отец мне сказал.«Раскаяньем душу омой [14] .»– Достаточно, – Ныгфукак затолкал деваху обратно в мешок. – Видно, придется ее употребить по прямому назначению.
– Да, но она не в твоем вкусе – слишком развита. Может, сменить заклад?
14
А. Клименкова
– Ничего, лишнее всегда можно отрезать. Ставлю чайник против девки!
Чайник Ныгфукака был никелированный – редкостная вещь.
– Не прогадай.
Ныгфукак только усмехнулся, показав редкие черные зубы, и смотал портянку с другой своей ноги.
– Посмотри теперь, барон, на мою правую ногу. Она уродливее – ведь на ней нет трех пальцев. Я выиграл!
– Нет, та нога уродливей, ведь на ней шесть уродливых пальцев, а на этой только три! Отдавай чайник!
– Дым на горизонте! – закричал пулеметчик.
– Давай туда! – барон плюхнулся в кресло рядом с водительским. – Не иначе – грабят!
Когда броневик поднялся на вершину холма, стало ясно, что на поживу рассчитывать не стоило. В низине горели два танка мамрохпакской стражи, еще один ерзал гусеницами по куче мотоциклов, а у самой дороги стражники готовились рубить головы пленникам в кожаных куртках, кое-где проклепанных металлом. Пленники сидели связанные за ноги одной веревкой на поваленном телеграфном столбе. Пока Накасюналюк и его люди подъехали к месту стычки и вылезли из броневика, капрал успел зарубить бензомечом двоих, сидевших с краю.