Моя придуманная страна
Шрифт:
В Венесуэле, великолепной стране решительных мужчин и красивых женщин, я наконец-то освободилась от дисциплины английских школ, строгости моего дедушки, чилийской скромности и последних черт формальности, в которой меня, порядочную дочь семьи дипломата, воспитали. Впервые я почувствовала себя комфортно в своём же теле и уже не обращала внимания на мнение других людей. Меж тем мой брак портился безвозвратно, и едва дети вылетели из гнезда, поступив в университет, пропал смысл совместного проживания. Мы с Мигелем развелись по-дружески. И оба чувствовали такое облегчение от нашего решения, что прощались друг с другом по-японски, реверансами, аж несколько минут. Мне было сорок пять лет, но, по-моему, я не выглядела плохо на свои годы, пока вечно оптимистичная мама не предупредила меня, что я проведу свои оставшиеся дни в одиночестве. Тем не менее, через три месяца в продолжительном книжном туре по Соединённым Штатам я познакомилась с Уильямом Гордоном, человеком, по словам моей ясновидящей бабушки, приписанным мне самой судьбой.
Народ (город) в моей голове
Ещё до вашего вопроса о том, как левак
У Вилли было два развода за плечами и какие-то романы, которые уже почти забыты. Жизнь его было полной катастрофой, но он по-прежнему ждал высокую блондинку своей мечты, и тут появилась я. Едва он опустил глаза и увидел меня на фоне узорчатого ковра, я сказала, что в молодости была высокой блондинкой, чем удалось привлечь его внимание. А что меня зацепило в нём? Похоже, что он — сильная личность, из тех, кто, упав на колени, встаёт снова. Он отличался от среднестатистического чилийца: не жаловался, не обвинял других в своих проблемах, принял свою карму, не искал мамочку. Было ясно, что мужчина не нуждался в гейше, приносящей завтрак в постель и с вечера раскладывающей одежду на стуле на следующий день. Он не принадлежал спартанской школе в отличие от дедушки, отчего было очевидно, что человек наслаждался своей жизнью, в то же время обладая стоической крепостью. Мужчина много путешествовал, что для нас, чилийцев, людей замкнутых, всегда привлекательно. В свои двадцать он изъездил весь мир автостопом, ночуя на кладбищах, которые, по его словам, безопасны: ночью туда никто не ходит. В Вилли, человеке широких взглядов, терпимом и любознательном, смешалось влияние различных культур. Этот человек с татуировками говорил по-испански с акцентом мексиканского бандита. В Чили татуировки только у преступников, отчего я находила его крайне сексуальным. Мужчина с лёгкостью заказывал еду на французском, итальянском и португальском языках, вдобавок бормотал несколько слов на русском, тагальском, японском и севернокитайском. Через годы я поняла, что он всё выдумывает, но было слишком поздно. А ещё он говорил по-английски в той степени, в какой американец способен освоить язык Шекспира.
Мы провели вместе едва ли пару дней, а затем я вынужденно продолжила свой тур, по окончании которого я всё же вернулась в Сан-Франциско, чтобы понять, смогу ли я выкинуть его из головы. Это типичный чилийский менталитет; любой мой соотечественник поступил бы так же. Мы, чилийские женщины, яростно настроены в двух аспектах: защита наших детей и закабаление мужчины. У нас сильно развит инстинкт гнездования — любовных приключений нам мало, хочется обзавестись домом и, по возможности, детьми, какой ужас! Увидев меня, явившуюся без приглашения, в его дом, Вилли в панике пытался сбежать, хотя для меня он — несерьёзный соперник. Одна подножка, и я навалилась на него, точно боксёр. В итоге он нехотя признал, что я наиболее соответствую высокой блондинке, которую он мечтал урвать, и мы поженились. Стоял 1987 год.
Желая остаться с Вилли, я была готова пожертвовать многим, но не детьми или писательской деятельностью. Получив документы на жительство, я затеяла процесс переезда Паулы с Николасом в Калифорнию. Меж тем я влюбилась в Сан-Франциско, этот весёлый, толерантный, открытый, космополитический город — очень отличающийся от Сантьяго! Сан-Франциско основали искатели приключений, проститутки, торговцы и проповедники, прибывшие сюда в 1849 году, привлечённые золотой лихорадкой. Я захотела написать об этом потрясающем периоде жадности, насилия, героизма и завоеваний, — тема, идеально подходящая для романа. В середине XIX века самый безопасный путь в Калифорнию с восточного побережья Соединённых Штатов или Европы лежал через Чили. Корабли вынуждено пересекали Магелланов пролив или огибали мыс Горн. Это были опасные одиссеи, но ещё хуже пересекать североамериканский континент на повозке или ехать через джунгли Панамского перешейка — рассадник малярии. Чилийцы узнали о залежах золота много раньше до распространения этой новости в Соединённых Штатах и устремились туда, гонимые давней традицией добычи и любовью к приключениям. Мы дали имя своей тяге отправляться в путь, исследуя дорогу. Мы называем себя «собачники», поскольку бродим, точно дворняги, вынюхивая след, без чёткого курса. Нам нужно бежать, но стоит пересечь горный хребет, как мы по нему уже скучаем и, в конце концов, возвращаемся. Мы хорошие путешественники и ужасные эмигранты: ностальгия идёт за нами по пятам.
В семье и жизни Вилли царил беспорядок, но вместо того, чтобы сбежать, как поступил бы разумный человек, я атаковала «в лоб и по-чилийски», согласно боевому кличу солдат, взявших губу Арика в XIX веке. Я решила отвоевать своё место в Калифорнии и в сердце своего будущего мужа во что бы то ни стало. В Соединённых Штатах все, за исключением аборигенов, произошли от прибывших из других мест, и это мой случай тоже. ХХ век — время иммигрантов и беженцев. Никогда прежде мир не видел, как люди массово покидали родные места, переезжая в другие, где спасались от насилия и нищеты. Я со своей семьёй тоже часть диаспоры; это не так плохо, как кажется. Я знала, что не смогу
окончательно ассимилироваться, я была слишком старая, чтобы влиться в знаменитый плавильный котёл янки. На вид я — чилийка, мечтаю, готовлю, занимаюсь любовью и пишу на испанском языке. У большинства моих книг определённый латиноамериканский колорит. Я убеждена, что никогда не стану своей в Калифорнии, но я к этому не стремилась. В лучшем случае я хотела получить водительские права и выучить английский язык настолько, чтобы заказывать еду в ресторане. Я не подозревала, что добьюсь гораздо большего.У меня ушло несколько лет на то, чтобы привыкнуть к Калифорнии, но процесс меня развлекал. Мне очень помогло написание книги о жизни Вилли «Бесконечный план», поскольку сам процесс вынудил меня объездить Калифорнию и изучить её историю. Я помню, насколько поначалу меня оскорбляла прямота гринго, пока я не поняла, что на самом деле их большинство — люди всё же вежливые и обходительные. Я просто не верила в то, насколько американцы по своей натуре гедонисты, пока сама не заразилась их атмосферой и, в конце концов, не оказалась в джакузи в окружении ароматических свечей, тогда как мой дедушка от подобного распутства переворачивался в гробу. Я столь сильно прониклась культурой Калифорнии, что занимаюсь медитацией и хожу на терапию, хотя постоянно жульничаю. Пока медитирую, я придумываю истории, чтобы развлечься, а на сеансах терапии сочиняю другие, чем не утомляю психолога. Я влилась в ритм этого необычного города; нашла свои любимые места, в которых провожу время, просматривая книги, гуляя и разговаривая с друзьями. Мне нравится моя обыденность, времена года, высокие дубы, окружающие мой дом. А этот аромат чашки чая и долгий вой сирены по ночам, возвещающей плавающим судам о тумане в заливе. Я жадно жду индейку на День Благодарения и великолепие китча на Рождество. Также я участвую на обязательном пикнике 4 июля. Кстати, этот пикник очень эффектен, как и всё остальное в наших краях: быстрая езда, расположение на заранее зарезервированном месте, эта расстановка корзин, поглощение еды, удары по мячу и чуть ли не полёт обратно домой, чтобы только избежать пробок. В Чили на подобный проект у нас бы ушло три дня.
Чувство времени у североамериканцев, надо сказать, особенное: у них, крайне нетерпеливых, всё должно быть быстро, даже еда и секс, к чему все остальные относятся церемонно. Эти два термина гринго вообще непереводимы: snack и quickie, то есть приём пищи стоя и любовь на бегу… зачастую тоже стоя. Самые популярные их книги — руководства: как стать миллионером за десять лёгких уроков, как за неделю сбросить пятнадцать фунтов, как пережить развод и т. д. Люди вечно ищут короткие пути и уход от неприятностей, как например: уродство, старость, ожирение, болезни, бедность и любого рода неудачи.
Пристрастие американцев к насилию никогда не перестанет меня шокировать. Можно сказать, что я жила в интересных обстоятельствах: я видела революции, войну и городскую преступность, не говоря уже о зверствах военного переворота в Чили. В наш дом в Каракасе проникали воры раз семнадцать; вынесли буквально всё — от консервных ножей до трёх автомобилей, два из которых угнали прямо с улицы, а третий, сорвав с петель гаражную дверь. К счастью, у нападавших не было дурных намерений; однажды мы даже нашли их благодарственную записку, прикреплённую на холодильник. По сравнению с другими местами на земле, где даже ребёнок порой наступает на мину по дороге в школу и теряет обе ноги, Соединённые Штаты — безопасная страна, точно монастырь, хотя здешняя культура помешана на насилии. Это доказывает спорт, игры и искусство, не говоря уже о фильмах-ужастиках. Американцы не хотят насилия в жизни, но нуждаются испытать его в ответ. Они любят войну, развернувшуюся не на их собственной территории.
А вот расизм меня не шокировал, и пусть Вилли утверждает, мол, это самая серьёзная проблема страны, поскольку лично он все сорок пять лет терпел классовую систему Латинской Америки, в которой бедные и метисы, африканцы и коренные жители живут строго изолированно, что считается в порядке вещей. В Соединённых Штатах, по меньшей мере, есть осознание конфликта, и большинство американцев практически всю свою жизнь борются с расизмом.
Когда Вилли приезжает в Чили, то становится любопытным объектом для моих друзей и ребятни на улице из-за своей несомненной внешности иностранца, подчёркиваемой ещё австралийской шляпой с ковбойскими сапогами. Ему нравится моя страна, он говорит, что всё здесь напоминает Калифорнию сорокалетней давности, но в Чили он — чужой, как и я в Соединённых Штатах. Я понимаю язык, но у меня нет лингвистической хватки. В случаях наших встреч с друзьями я едва ли участвую в разговоре, поскольку не знаю ни событий, ни людей, о которых говорят. Я не смотрела те же фильмы, будучи молодой, не танцевала под эпилептическую гитару Элвиса, не курила марихуану, не выходила на улицы с протестами насчёт вьетнамской войны. Мне не интересны политические сплетни, поскольку я не вижу особой разницы между демократами и республиканцами. Являясь иностранкой, я не участвовала в главном увлечении американцев любовным скандалом президента Клинтона. Ведь увидев по телевизору раз сто нижнее бельё Левински, мне уже стало всё равно. Даже бейсбол для меня загадка — совершенно не понимаю такой страсти к группе толстяков, ожидающих мяча, который не приходит и не придёт. Я не вписываюсь в среду местных: одеваюсь в шёлк, американцы же носят спортивную обувь; я заказываю стейк, а местные налегают на тофу и зелёный чай.
Будучи иммигрантом, больше всего я ценю потрясающее чувство свободы. Я росла в традиционной культуре закрытого общества, в котором каждый человек несёт в себе карму предков с самого рождения и в котором мы постоянно ощущаем, как за нами наблюдают, судят и следят. Запятнанная честь не смоется вовек. Ребёнок, крадущий цветные карандаши в детском саду, всю оставшуюся жизнь считается вором, а вот в Соединённых Штатах на прошлое не обращают внимания. Никто не спрашивает фамилии, сын убийцы, возможно, выбьется в президенты,… если он белокожий. Ошибки присутствуют, поскольку новых возможностей хоть отбавляй: достаточно переехать в другой штат или сменить имя — и пожалуйста, начинайте новую жизнь. Пространства кажутся столь обширными, что дорогам не видно конца.