Моя придуманная страна
Шрифт:
У меня не получилось наняться журналисткой. То, что я раньше делала в Чили, мало пригодилось, частично из-за того, что беженцы, как правило, преувеличивают свои полномочия и, в конце концов, им уже не особо верят. Были ложные доктора, едва окончившие среднюю школу, а также настоящие врачи, которые в итоге стали таксистами. Я не знаток человеческой души, и там, как и в остальной Латинской Америке, ничего не достигается без связей. Я вынуждено зарабатывала на жизнь, где придётся, но об этом лучше не упоминать. Я не понимала темперамент венесуэльцев, я путала их глубокое чувство равноправия с дурными манерами, их благородство с педантством, их эмоциональность с незрелостью. Я приехала из страны, где насилие узаконено, но меня шокировала скорость, с которой венесуэльцы теряли контроль и переходили к действиям. (Однажды в кино сеньора достала пистолет из сумочки, потому что я случайно села туда, куда она хотела сесть раньше.) Я не знала обычаев; не обращала внимания, например, на то, что здесь редко говорят слово «нет», поскольку считают его грубым, скорее, предпочитают говорить «вернёмся к этому завтра». Я отправилась искать работу, у меня любезно взяли интервью, предложили кофе и распрощались со мной крепким рукопожатием и словами «вернёмся к этому завтра». Я пришла на следующий день, и повторилось ровно то же самое, что не менялось до тех пор, пока я, наконец,
Мы, чилийцы, собрались в Каракасе, чтобы послушать диски Виолеты Парра и Виктора Хара, обменяться плакатами с изображениями Альенде и Че Гевары и многократно повторить всё те же слухи о нашей далёкой родине. На каждой встрече мы ели наши эмпанады-кулебяки. Меня уже от них тошнило, и по сей день я их не ем. Ежедневно приезжали новые соотечественники со своими ужасными историями и утверждениями, что диктатура вот-вот рухнет. Шли месяцы, и она не только не пала, но, казалось, всё крепла, несмотря на внутренние протесты и огромное международное движение солидарности. Больше ни путали Чили с Китаем (China), и никто не спрашивал, почему мы не носим шляпу-ананас. Благодаря фигуре Сальвадора Альенде и произошедшим политическим событиям наша страна появилась на карте. Была широко популярной знаменитая фотография, изображавшая военную хунту в центре которой — Пиночет, скрестивший руки, в тёмных очках и с выставленной вперёд бульдожьей челюстью, иными словами, подлинное клише латиноамериканского тирана. Строгая цензура прессы не позволяла большинству чилийцев внутри страны осознавать существование движения солидарности. Полтора года я жила под этой цензурой и не знала, что имя Альенде воспринимали за рубежом как символ, поэтому, уехав из Чили, я удивилась благоговейному уважению к своей фамилии. К сожалению, этот факт не помог мне найти работу, в которой я очень нуждалась.
Из Каракаса я написала дедушке, попрощаться с которым у меня не хватило смелости. Я бы не смогла ему объяснить причины своего бегства, утаив, что не подчинилась его указаниям не впутываться в проблемы. В письмах я рисовала идеальную картину нашей жизни, но даже без особой проницательности тоска распознавалась между строк. Отчего дед, должно быть, догадался о моём истинном положении. Вскоре наша переписка переросла в ностальгию в чистом виде, терпеливое упражнение по воспоминаниям о прошлом и об оставленной земле. Я перечитывала Неруду, которого цитировала в письмах к деду — бывало, он отвечал стихами других поэтов более ранней поры.
Не стоит вдаваться в подробности тех лет, упоминать о произошедших хороших вещах и плохих, как, например, неудавшиеся любови, усилия и боль, поскольку я об этом уже рассказывала. Ограничусь тем, что добавлю следующее: чувство одиночества и ощущение себя везде и вечно чужой лишь обострились. Я жила вне реальности, погрузившись в воображаемый мир, пока рядом росли мои дети, а брак разрушался. Я пыталась писать, но волей-неволей возвращалась к одним и тем же идеям. По вечерам, когда домочадцы ложились спать, я запиралась на кухне, и часами стучала по клавиатуре печатной машинки Underwood, заполняя одинаковыми предложениями страницу за страницей, которые затем рвала в клочья, как Джек Николсон в том ужасном фильме «Сияние», подарив половине населения кошмары, не проходящие месяцами. От тех усилий не осталось ничего за исключением измельчённой бумаги. Так прошли семь лет.
8 января 1981 года я начала очередное письмо дедушке, которому на ту пору был почти век, и он умирал. С первого предложения я поняла: это письмо не как другие и, возможно, оно никогда не попадёт в руки адресата. Я писала, надеясь выплеснуть тоску, поскольку мой старикашка, живой склад моих старых воспоминаний, вот-вот покинет наш мир. Без него, моего якоря в стране детства, определённо настало моё изгнание. Естественно, я писала о Чили и своей семье, теперь живущей далеко. У меня хватало материала со множеством анекдотов, которые я слышала, живя рядом с дедом все эти годы: протомачо, основатели нашего рода; бабушка, передвигавшая сахарницу, прибегая лишь к духовной энергии; тётя Роза, умершая в конце XIX века, чей призрак появлялся и играл на фортепиано по ночам; дядя, пытавшийся пересечь горный хребет на дирижабле, и много других персонажей, которых никак нельзя предать забвению. Когда я рассказывала эти истории детям, они смотрели на меня с жалостью и закатывали глаза к потолку. После долгих слёз из-за невозможности вернуться Паула и Николас окончательно обосновались в Венесуэле и не желали слышать о Чили и ещё меньше о своих чудаковатых родственниках. Они избегали и разговоров изгнанников о ностальгии, и неудачных попыток приготовить чилийские блюда из карибских ингредиентов, а также жалких церемоний наших импровизированных национальных праздников в Венесуэле. Мои дети стыдились быть иностранцами.
Вскоре я заблудилась на столь запутанном ландшафте, хотя ходила по нему постоянно целый год, к концу которого умер дедушка, а на кухонном столе лежал мой первый роман «Дом духов». Попросили бы меня тогда дать определение, я бы сказала, мол, это всего лишь попытка вернуть свою потерянную страну, воссоединить разъехавшихся, воскресить мёртвых и сохранить воспоминания, начавшие было меркнуть в водовороте изгнания. Надо заметить, это было далеко не мало…. Теперь я объясню проще: я умирала от желания рассказать эту историю.
У меня есть образ романтичного Чили, застывшего там, на начале 1970-х годов. Я довольно долго верила, что с возвращением демократии всё опять будет как прежде, но и этот замороженный образ был иллюзорным. Возможно, никогда не существовало самого места, по которому я так тоскую. Когда я приезжаю на родину, то невольно сравниваю Чили сегодняшнего дня с его сентиментальным образом, живущим во мне двадцать пять лет. Пробыв заграницей немало времени, я склонна преувеличивать достоинства и забывать неприятные черты нашего национального характера. Я забываю классовую дискриминацию и лицемерие высшего общества, не вспоминаю о том, насколько консервативно и сексистски
настроено большинство нашего общества, и о подавляющем авторитете католической церкви. Меня и пугают обида и насилие, подпитываемые неравенством, и трогает всё хорошее, несмотря на то, что не исчезли такие вещи как непосредственная близость, характеризующая наши отношения, ласковые поцелуи при приветствии, извращённый юмор, вечно вынуждавший меня смеяться, дружба, надежда, простота, солидарность в несчастьях, доброта, неукротимая храбрость матерей, терпение бедных. Я сформировала идею своей страны, точно паззл, выбрав части, соответствующие моему видению и игнорируя остальные. Моя страна Чили поэтична и бедна, отчего я отвергаю свидетельства современного материалистического общества, в котором ценность человека меряется богатством, неважно как нажитом, и настаиваю на существовании повсюду признаков своей страны прошлого. Ещё я создала версию себя самой без национальности, или, скорее, сразу с чертами нескольких. Я принадлежу не какой-то одной территории, а нескольким — по крайней мере, в области художественной литературы, которую я пишу. Я не стремлюсь узнать, сколько лжи и правды в моих воспоминаниях, поскольку задача их разграничить выше моих сил. Моя внучка Андреа написала в школе сочинение, в котором сказала: «Мне нравилось воображение бабушки». Я спросила, что она имела в виду, и девочка не колеблясь ответила: «Ты помнишь то, чего никогда не было». Разве мы все не делаем то же самое? Говорят, что идущие в мозге процессы воображения и запоминания настолько похожи, что почти неразделимы. Кто определяет реальность? Разве всё не субъективно? Будь мы с вами свидетелями одного и того же события, мы и запомним, и расскажем о нём по-разному. Версия нашего детства со слов братьев и сестёр выглядит так, точно мы поодиночке существовали на разных планетах. Память обусловлена эмоциями; мы подробнее и лучше помним события, которые нас трогают, — радость рождения, удовольствие от ночи любви, боль приближающейся смерти, травма от раны. Рассказывая о прошлом, мы ссылаемся на значимые моменты — будь то хорошие или плохие — и оставляем за кадром огромную серую зону повседневности.Если бы я никогда не путешествовала, пребывала в полной безопасности, окружённая собственной семьёй, приняла бы мировоззрение дедушки и его правила, оказалось бы невозможным воссоздать или приукрасить свою жизнь, поскольку её определили бы другие люди, сделав меня всего лишь очередным звеном в длинном генеалогическом древе. Переезды с одного места на другое вынуждали меня неоднократно корректировать свою историю, чем я поспешно и занималась, практически не осознавая, поскольку была слишком занята задачей просто выжить. Человеческие жизни похожи друг на друга, и их допустимо рассказывать в тоне, каким написан и телефонный справочник, если только кто-то вдруг не решит что-то в нём выделить или подкрасить. В моём случае я скорее отшлифовывала детали, создавая свою личную легенду таким образом, что когда я окажусь в доме престарелых, коротая дни в ожидании смерти, у меня будет материал, которым я развлеку других дряхлых постояльцев.
Я писала свою первую книгу, просто бегая пальцами по клавиатуре, как пишу и эту, другими словами, без какого-то плана вообще. Я провела минимальные исследования, поскольку всё необходимое сидело внутри меня, не в голове, а, скорее, где-то в груди, и это давило меня, словно нескончаемое удушье. Я рассказывала о Сантьяго времён юности своего деда так, будто я сама тогда же и родилась. Я точно знала, как зажигать газовую лампу ещё до появления в городе электричества, равно как знала и судьбу множества заключённых в Чили прямо в реальном времени. Я писала в трансе, словно мне кто-то диктовал, и всегда приписывала это благо своей бабушке, дышащей мне в ухо. Мне лишь раз подарили книгу, будто продиктованную из другого измерения, и это совпало с окончанием моих воспоминаний «Паула» в 1993 году. Тогда я без сомнения получила помощь от ласкового духа своей дочери. А на самом-то деле, кто же эти и другие, живущие со мной, духи? Я не видела их завёрнутыми в простыню и плывущими по коридорам дома, в общем, ничего интересного. Они, скорее, нападающие на меня воспоминания, которые я слишком лелею, отчего они материализуются. Подобное происходит со мной, с людьми, с Чили, этой мифической страной, которая от большой тоски заменила мне страну реальную. Это народ в моей голове, как считают внуки, — своеобразная сцена, на которой я по собственному желанию то добавляю, то убираю объекты, персонажи и ситуации. Лишь окружение остаётся истинным и неизменным; на фоне величественного чилийского пейзажа я не чужая. Эта тенденция преобразовывать реальность и изобретать память беспокоит меня, поскольку я сама не знаю, как далеко я зайду. Происходит ли то же самое с другими людьми? Увидь я вновь своих бабушек и дедушек или свою дочь хотя бы на мгновение, узнала бы я их? Уже очень вероятно, что и нет, ведь так часто ища способы сохранить их живыми, помня до мельчайших деталей, я изменила и украсила каждого достоинствами, которых, у них, пожалуй, не было. Я приписала им куда более сложную судьбу, чем они прожили на самом деле. Как бы то ни было, мне очень повезло, потому что моё письмо умирающему дедушке спасло меня же от отчаяния. Благодаря ему я обрела голос и преодолела забвение, этакое проклятие подобных мне бродяг. Передо мной открылся безвозвратный путь в литературу, по которому я шла, спотыкаясь, последние двадцать лет и намерена двигаться дальше, пока терпеливые читатели выносят моё творчество.
Хотя первый роман подарил мне вымышленную родину, я всё ещё тосковала по другой, той, что осталась позади. Военное правительство, точно скала, обосновалось в Чили, где у Пиночета была абсолютная власть. Экономическую политику «чикагских мальчиков», иными словами, экономистов, последователей Милтона Фридмана, навязали силой, а иначе бы и не вышло. У бизнесменов были огромные привилегии, рабочие же лишились почти всех своих прав. Внешне казалось, что диктатура несокрушима, хотя в реальности внутри страны росла мужественная оппозиция, которая в итоге восстановит утраченную демократию. Желая этого добиться, вынуждено отложили в сторону нескончаемые партийные ссоры и объединились в так называемое «Концентрасьон (сотрудничество)» — это произошло семь лет спустя. В 1981 году почти никто себе не представлял подобную возможность.
До этого времени моя жизнь в Каракасе, где мы пробыли десять лет, была полностью анонимной, хотя книги привлекли внимание людей. Наконец, я уволилась из школы, в которой работала, и погрузилась в неопределённое литературное поприще. В голове вертелся очередной роман, место действия которого в этот раз где-то на Карибах. Я думала, что с Чили закончено, и уже давно пора обосноваться на земле, постепенно становящейся моей приёмной родиной. Прежде чем взяться за роман «Ева Луна» я в обязательном порядке провела тщательное исследование. Чтобы описать запах манго или форму пальмы, я, придя на рынок, понюхала фрукт и, оказавшись на площади, осмотрела деревья, что излишне в случае с персиком или ивой у нас, в Чили. Чили во мне настолько глубоко, что я чувствую, словно знаю свою страну вдоль и поперёк, но если я пишу о каком-либо другом месте, мне всё же лучше его изучить.