Московское боярство
Шрифт:
За нашими действиями с наблюдали со стены крепости, периодически раздавались голоса. И голоса те были все тоскливее и тоскливее. Если и был у них шанс, как они думали, на атаку, то они его упустили. Все, крепко лагерь стоит, и пулемёт внутри дулом водит. Мои вояки рассыпались по окрестностям, начали устанавливать сигнальные мины...
– А что за обиду возьмёшь?
– к вечеру продолжились переговоры, я с комфортом расположился на еловых ветках.
– То ты сам определишь. А я посмотрю, насколько твоя плата обиду покроет, - не хотел я определять сам сумму, по размеру предложенной мне дани хочу понять, насколько мы запугали этого старейшину.
За стеной оживлённо загомонили, потом голоса стихли, разве что головы появились над крепостью.
Ночь прошла беспокойно. То тут то там срабатывали "сигналки", потом слышалось негромкое пыхтение пулемётов и крики "За стену!". Да ещё и лодка наша пару раз зажигала прожектор на носу и стреляла по пытавшимся слинять на плавсредствах. Выспаться удалось плохо, поэтому утро встретил в преотвратном настроении. Завтракал, думал, пил отвар. Пленные смотрят затравленно из своего загона, попытки развязаться пресекаются часовым. Сейчас они все в одной палатке, спутанные верёвками, да ещё и под светом факелов. Начнут сотрудничать - облегчение режима, другая палатка, развязанные руки. Пока желающих идти на контакт с администрацией нет. Наступал третий этап нашего плана. К нашему лагерю московские бойцы стали стаскивать оставленные корелами ресурсы - сено да дрова, в основном. Это вызвало крики недовольства в крепости, особенно когда все в кучу сложили, да поднесли недвусмысленно факел. Шевеление в крепости усилилось.
– Ну что, клоуны! Надумали там?
– зло крикнул я, шея болела после ночёвки в полевых условиях, несмотря на наличие спальника.
– А ты уйдёшь, если заплатим?
– опять тот дребезжащий голос, старческий, по-моему.
– А то смотря сколько заплатишь, да как клятву дашь!
– я продолжал гнуть свою линию.
– А с сеном что делать будешь?
– другой голос, помоложе.
– А если не отдадите моё, да дань сверху за обиду не положите, сожгу к лешему, и весь сказ.
Приплыла лодка, в неё залезла новая смена "озёрно-пулеметного" дозора, и лоханка вышла на озеро. Подтянулся Кукша, он ночь дежурил, отсыпался.
– Ну что, никак?
– Не-а, сидят, орут, но не несут. Вот же идиоты!
– сказал я пасынку, - Эй! В крепости! Мы тут долго сидеть можем, до зимы, почитай! У вас тут леса богатые, грибов да рыбы много, сено опять же есть, бабы ваши вон лежат! Думай быстрее, а то потом дожди пойдут, погода испортиться...
Гомон у крепости усилился, но после громкого приказа, затих. Мы продолжали осаду. К вечеру появился прогресс - очень испуганный мужик практически выполз из приоткрытых ворот крепости, и, с очумевшим, крайне настороженным видом, двинулся с большим мешком в нашу сторону. Мы встретили его молча, тот поставил мешок ближе к нам и побежал обратно. Ему опять приоткрыли ворота, и мужик скрылся за стеной. Стали рассматривать принесённое. Там наши инструменты, причём не все, да и дань. Последнее - слезы, эти придурки нам рыбы сушенной насовали! Ну нет, это уж оскорбление!
– Ты там, придурок старый, вообще рамсы попутал?
– меня прямо обида взяла, - Я тебе чего, пёс шелудивый, чтобы на кости рыбные бросаться!? Да за такое я тебе сейчас ворота спалю, к лешему, да пленных перебью!
Про пленных врал, конечно, но обиду такую в это время стерпеть никак нельзя, уважать перестанут. Вот и полетели к воротам зажигательные гранаты. Такие же, как чесночные, только смесь другая, горючая. Ворота быстро занялись, сверху на них полилась вода. В "поливальщиков" полетели травматические пули. Ворота догорели уже впотьмах, даже стены чуть испортились. В дверном проёме оказалась наспех собранная баррикада из каких-то телег, бочек, брёвен и веток. Эта ночь была спокойнее - два раза только "сигналки" сработали.
Утром опять пришёл тот же мужик, неловко перебравшись через баррикаду. Опять мешок, там ещё рыба и другое продовольствие.
– Слышь, дятел! Ты вообще оборзел!? Ты чего мне суёшь!? Ты так мне за обиду платить
пытаешься!? Мне, Государю Всеросийскому!? И кто!? Голова корельский!?– эти утром настроение было получше, поэтому в конце речи я сбился и хмыкнул, уж очень похоже получилось на анекдот про конопляного муравья.
Кукша выгнул бровь вопросительно, я рассказал шутку, только вместо конопляного появился пьяный муравей. Заржал весь лагерь, пленные съёжились, за стеной послышался гомон. История с мужиком повторилась ещё пару раз за день, и он все продолжал таскать мне продукты! Ну вот каким дебилом надо быть, чтобы из осаждённой крепости таскать продукты осаждающим в качестве дани!? У меня закрались сомнения насчёт адекватности старейшины...
Ещё два дня продолжалось так. Мужик с провизией, мои угрозы и вопли, инструмент разве что весь теперь вынесли. Мы уже и от Феди все перетащили, и по окрестностям порыскали, даже несколько человек развернуть пришлось, из других сел к голове шли. Увидели экипированный в железо всадников, даже объяснять ничего не пришлось, сами смотались. Возле лагеря растут две горы - сено с дровами и провизия. Еду жалко, она ж портиться скоро начнёт. Когда гора выросла до метра в высоту, тот же дребезжащий голос завопил:
– Тебе что, все мало!? Вон, девок возьми, тех, что схватил - и уходи отсюда!
От такого креатива даже я охренел. Мои присвистнули, это ж какой сволочью надо быть. чтобы своих людей раздавать!? Да и пленные что-то засуетились. Перевели им предложение старосты - и пошла писать деревня! Народ злой, старейшину уже почти ненавидят. Нам с того только проще, потекли рассказы, разговоры, данные и информация. Пленных допрашивали, снимали верёвки с рук и ног, отправляли в другую палатку. Так до вечера всех и освободили от пут, и даже часть продовольствия им выдали, из принесённого - до этого варом из сушенного мяса и овощей кормили. Пришлось им ещё помывку организовать, а то уже смердит в лагере. Сами-то периодически ополаскиваемся, а этих мыть неудобно было, со связанными-то руками-ногами.
Протоколы допросов оценивали вместе. Там, в крепости - семь родов, под тридцать семей. Плюс дружинники холостые, таких с пяток. Пятая часть селища - один род, этого самого старосты. У него три сына, все ребята боевитые, с семьями, вот он тут "мазу" и держит. Сам голова холостой, схоронил супругу, достаточно старый, по местным меркам, борода седая вся. И у дедушки уже проклёвывается старческий маразм, судя по косвенным признакам. На него "плюшкинизм" напал, всё, что плохо приколочено, тащит к себе. Причём даже инструмент тот, что у корелов взял, вместо того, чтобы людям дать в пользование, припрятал. Сидит на своём "сокровище", как Кощей над златом, чахнет. Но и поперёк не скажи ничего, он глава самого сильного рода, сыновья под ним крепко сидят. Чуть что не так - дружина, вояки, по лбу бунтовщику оформляют, схватят, что плохо лежит, и тащат по наущения деда в его избу. Дурдом.
Нам бы, конечно, следовало его пристрелить. Честно говоря, чисто по-человечески, это будет лучший выход для всех, включая корелов. Но тут родственные связи сильны, глава рода авторитет у детей сильный имеет, несмотря на маразм, а дети - на вояк и прочих, через родичей жён и других. Получается, сейчас там родственными опутано половина села, вторая под ними живёт. У нас в пленных и те и другие, но дедушка всех уже достал. И сделать ничего никто не может - глава рода, ждут, пока сам окочурится.
Ночь прошла почти спокойно, вторая такая уже, не лезут на "сигналки". Мы их ещё и переставляем периодически, те, которые уже сработали, вот и боятся. Почти - потому что озёрная лодка забила тревогу, включила прожектора. Там возня какая-то, выстрелы, крики, отсюда не слышно. Я спал, не проснулся даже, утром же Кукша мне представил парня лет двадцати. Он сиганул в воду со стены и попытался к берегу доплыть. Но его успели перехватить, не мастер спорта он по прыжкам с вышки, нашумел сильно. Перехватили, связали, дождались пересменки, на ней и сгрузили нам товарища.