Мне отмщение
Шрифт:
В голове опять дернуло болью, и зрение опасно смерклось. Абу аль-Хайр сделал глубокий вдох. И выдох. И вдох. И выдох.
Развиднелось.
Оказалось, принц подманивал... Хусайна. Вот это да! Хорош начальник тайной стражи, за собственными слугами уследить не может. Шамахинец подполз к подушкам, на которых громоздилась туша Ибрахима аль-Махди, и уткнулся в расшитую кожу ковра бритой, блестящей от пота головой. И что-то угодливо забормотал в вислые усы.
Обоих закрыла от Абу аль-Хайра трясущая грудями и животом девка. Кто-то из гостей - пожилой, седобородый - игриво засунул ей
– О старец, ты чернишь лик седины! О подобных тебе сказано:
Хотел ее поцеловать. Она Сказала: "Нет! И я не виновата, Что мне твоя противна седина, Боюсь, что на уста налипнет вата!". 19Общий хохот перекрыл звонкий голос девицы и скрипучие проклятья ославленного мышиного жеребчика.
Хусайн все еще бормотал, униженно полируя лбом ковер перед аль-Махди.
19
Эти стихи тоже оттуда.
Абу аль-Хайр вдруг понял: а принц-то - зол. Ох, как зол принц. Маленькие, заплывшие жиром, носорожьи глазки свирепо блестят, розовые губищи оттопырены в гримасе свирепого недовольства.
И тут его кольнуло - Новуфель, гляди-ка, тоже там отирается. Вон он - стоит, слушает, и тоже весь истекает потом. Так. Что-то шамахинец затеял, пока он, Абу аль-Хайр, блевал в тазик. Что-то тут затеялось и творится. И идет явно не так, как предполагали эти трое.
– Мухаммад, - мягко сказал он, оборачиваясь.
Подливавший ему вина - и незаметно выливавший вино в кусты - гулямчонок ткнулся в плечо. Как котенок.
– Пойди покрутись на двор, где купцовы айяры сидят, - тихо приказал Абу аль-Хайр.
– Только смотри, чтоб тебя не затащили куда не надо.
Мальчик стыдливо потупился и смылся, как темная кошка в сумерки.
Но все разрешилось гораздо быстрее и проще. Новуфель ибн Барзах, раскинув руки и улыбаясь в аккуратно стриженые усишки, засеменил прямо к Абу аль-Хайру. Купец тоже походил на кота - только очень раскормленного. Он семенил с совершенно котиной, лицемерно-покаянной мордой: мол, знаю, что нашкодил, хозяин, так и есть, насрал я в кусты и нассал тебе в туфли, но ты уж прости меня, неразумную животину, такой уж я есть толстый жадный жирный скот.
– Приветствую тебя, о Абу Хамзан, - купец здоровался по кунье, а как же, лебезить так уж лебезить, по халифской мерке.
– Счастливы мои глаза, что видят такого умудренного и достойного человека в моем нищем и недостойном доме!
– Ну?
– без длинных предисловий осведомился Абу аль-Хайр.
Болевшая голова не располагала его к длинным церемониям. Даже к вежливости
не располагала. А уж коты-зассанцы и подавно не располагали его к вежливости.Купчина завздыхал и завытирался роскошным платком с золотой каемкой - тоже столичная мода, видать.
– Я слушаю, слушаю тебя, о ибн Барзах.
Поганец решил сыграть по-крупному и плюхнулся на колени. На ковер, правда, а не на землю. К тому же кругом все изрядно захмелели и могли не заметить странноватого разговора хозяина с морщащимся, дергающим глазом гостем.
– Лишь на тебя все наша надежда, о Абу Хамзан!
– Наша?..
– Наша, - прищурил масляные глазки купчина.
– Ибо гость наш - наша забота. Всей Медины Тысячи светов, Медины украшенной, забота.
– Намек понял, - отрезал Абу аль-Хайр.
– Рассказывай, о ибн Барзах, что стряслось.
И Новуфель выложил. Все. Подчистую.
И как бесстыжая сумеречная девка проехала верхом без верхней одежды по городу, "а сиськи под рубашкой торчали как рога орикса и газели, и чудом не начались беспорядки", а сиятельный принц как раз сидел и сокрушался у порога разоренной Масджид Набави и на свою беду девку увидел. И как сиятельный принц воспылал к золотоволосой сумеречнице страстью, и та страсть растворила ему связки и суставы, и расслабила мышцы и опустошила сердце, и Ибрахим аль-Махди сказал: "Делайте что хотите, но я должен получить эту девушку!". А что, кто бы от такой отказался: белокожая, как снятые сливки, волосы чистое золото, пышногрудая, крутобедрая...
– Ближе к делу, - строго сказал Абу аль-Хайр.
И Новуфель застонал, что негодных кафиров и так уламывали и сяк улещивали, но по-доброму сумеречники, известное дело, не понимают и милостей не ценят, а ведь их, собак, со столбов поснимали, бандюганов и налетчиков и врагов веры...
– Скольких ты отправил за девушкой, о купец?
– быстро спросил начальник тайной стражи.
У Новуфеля, занимавшегося в числе прочего откупом и сбором налогов, содержалась чуть ли не целая армия айяров. И этих айяров дурак наверняка отправил в дом, где содержались выжившие в бою сумеречники. Где тот дом, содержалось в строжайшем секрете, но Новуфель об этом явно прознал. Абу аль-Хайр даже не решался предположить, за сколько Хусайн мог продать купчине эту тайну.
– Да пятнадцать лучших айяров. Ох головорезы, как бы не помяли красавицу...
Абу аль-Хайр резко встал. В голове качнулась, как сырой желток, боль, но сейчас было не до нее.
– Ошибаетесь, почтеннейший. Ваши люди уже мертвы.
Толстобрюхие, зеббом думающие мерзавцы. Они угробили кучу народу.
И спугнули - нерегиля - халифа Аммара!!!..
Отерев морось чужой крови с лица, Амаргин втянул носом воздух и сказал:
– Время прощаться... Стрелок.
Спешились.
Безлюдный перекресток в вымершем предместье заливало солнце. Толстые глинобитные заборы скалились прорехами в глине, сквозь проплешины, как ребра, проступала тростниковая сетка. На жаре грязюка схватывалась коркой, но ноги все равно проваливались по щиколотку. Кони качали мордами и звенели кольцами уздечек.
Обнялись.
– Прощай.
– Прощай, Амина.