Чтение онлайн

– Тьфу на тебя, воистину ты источник бедствий и неурядиц! Чтоб ты сдох и не смог приносить их кому-либо еще! Дайте ему мех с водой, лепешку и платок с дюжиной фиников - чтобы никто, кто найдет его труп в пустыне, не смог сказать, что мутайр отпустили путника из своих владений, не одарив на прощанье едой. Все, сволочь. Иди, куда хочешь.

С теми, кто вез его прочь от становища, у Тарега получилось договориться: его выведут на дорогу. Или караванную тропу. Идущую в сторону Медины. А Тарег их не убьет, когда его развяжут. Оставить сумеречника в пустыне связанным бедуины искренне ссали: псы посверкивали глазами из-за ближайших увалов и время от времени подвывали.

Вот почему к утру нерегиль оказался в небольшой травянистой долинке, за которой, впрочем, начинался все тот же безжизненный пейзаж из каменных гребней и осыпей. Салуги исчезли на рассвете. А вместе с ними Тарега покинули силы.

Он не представлял себе, сколько осталось идти до Медины. Зато очень хорошо понимал, что тощего меха, лепешки и фиников хватит - ну еще на завтра. И все. От Хайбара до Медины - пять дней пути. Каравану. Тарег находился западнее Хайбара - но шел пешком. Еще нерегиль знал, что где-то по пути есть оазис аль-Куфас. Но, во-первых, сейчас никто бы не поручился, что этот оазис не лучше обойти стороной - мало ли, может, там привязывают не только своих детей на солнцепеке, но и всяких забредающих в аль-Куфас чужаков. Во-вторых, ни у одного из жителей оазиса не было ни одной причины, чтобы накормить голодного сумеречника.

С такими мыслями Тарег выбрал ложбинку за каменюкой повыше - и с тенью подлиннее. И свернулся в траве с намерением поспать. На скорпионов и фаланг, наверняка тоже подыскивающих место в тенечке, ему было плевать. Придут так придут, если их не трогать, то и они не тронут.

Снилась ему пустота. Черная. И спокойная. Как мягкая ночь. И в этой ночи, прохладной и беззвездной, голос вдруг шепнул ему:

Тарег, проснись. Иди в Медину. Выполни последнее поручение.

Я и так иду в Медину, изумился Тарег во сне. У меня друзья в беду попали, неужели я их брошу... А чего хотите от меня вы, миледи?

Манат ответила из обморочной глубины:

Если ты поумнел - поймешь сам. А если не поймешь...

Где-то он уже такое слышал... Ах да, так же говорила другая сестра, Узза!

А если не пойму, то что, миледи? Вы подождете?

В ответ сонная глубь хихикнула, да так, что Тарег со страху замерз.

Нет. Если не поймешь, твоей никчемной жизни настанет конец. Прощай, глупый сумеречник!

И темнота раскатилась леденящим, как осенний град, смехом.

Подскочив, Тарег долго глотал воздух, выравнивая дыхание.

Дернувшись, он спугнул с рукава огромную мохнатую фалангу - десятиногий паучина быстро уперебирался подальше - и спешно похлопал себя по одежде: нет ли под бурнусом у сбежавшего паука приятелей.

И тут же услышал с дороги мерное позвякивание колокольчика. Выглянув из-за камня, Тарег увидел: шагающего навьюченного верблюда. Он и звонил колокольчиком. Верблюда вел в поводу старый невольник. А рядом ехал, видать, хозяин всего этого достояния, - верхом на хорошем хадбане. Присмотревшись к всаднику, Тарег ахнул. И припустил к дороге:

– Лайс! Что ты здесь делаешь?!

Чуть не перекинувшись через пару острых каменьев, он подбежал к бедуину и схватил испуганно попятившегося хадбана под уздцы. Лайс был тем самым кальбитом, что поручился перед племенем за Амаргина с компанией.

Бедуин тоже узнал Тарега. Судя по ссадинам на скулах, разбитым изнутри губам - челюсть выглядела опухшей - и окровавленной и подранной одежде, Лайсу в последние дни тоже пришлось не сладко. А когда бедуин открыл рот, Тарег увидел, что Лайс еще и передних зубов лишился.

– Вот ф Медину еду, - шепеляво буркнул кальбит.

Он почему-то совсем не удивился, увидев на дороге приятеля своих сумеречных друзей.

– Зачем?

– Ты што, сспятил?
– зашипел бедуин отчетливее.
– Што зачем?! Эти ублюдки сделали

меня притчей во языцех среди детей ашшаритов! Я поручился за Амаргина, а они его выдали! Я еду к градоначальнику Медины! Я буду свидетельствовать о невиновношности лаонсев!

– Так чего ж ты ждал?
– у Тарега получилось непроизвольно дернуть хадбана за повод и конь храпнул.

– Пушти поводья, - нахмурился Лайс.
– И не умничай. Они ижгнали меня из племени. Жена со мной развелась, сука. Продержали связанным пару дней в палатке - а потом дали верблюда, самого негодного раба и походный шатер. И велели убираться. Смотри, какой лядащий...

Тарег осторожно выглянул из-за лошадиной шеи. И увидел радостно улыбающегося аз-Захири. Тот просиял:

– Вот видите, мой сумеречный друг, а вы спорили со мной о промысле Всевышнего! А ведь я говорил вам: угодно будет Господу Миров, чтобы я завершил хадж - и это случится безо всякой назойливости с моей стороны! И что же? Вот я, ничтожный раб милостивого Аль-Малику 15 , через несколько дней окажусь в Святом городе!

– Чево? Ты мой раб, говнюк, а не какого-то там Альмалика, - мрачно прохрипел Лайс и сплюнул под стремя.

– Слезай, - тихо сказал Тарег.

– Чево?!

Через некоторое время аз-Захири сумел-таки устроиться в седле и даже перестал рассыпаться в благодарностях, потирающий ушибленный при падении с хадбана зад Лайс взгромоздился на верблюда, а Тарег взял коня под уздцы и повел вперед.

– Ну надо же, какое богатство речи!
– воскликнул аз-Захири.
– Вы слышали, о юноша? "Лядащий"! Какое емкое слово! Услышал бы я его в столице? Нет! А все остальные слова, не столь изящные по смыслу, но точные и красноречивые, что этот благородный юноша произнес при падении с лошади - я их услышал сегодня впервые! Как жаль, что калам и бумага остались во вьюке! Да и писать в седле несподручно! Боюсь, я все перезабуду к тому времени, как доберусь до письменных принадлежностей!

– Ничего, о шейх. Я все запомнил, - усмехнулся Тарег и прищурился на горизонт.

Вдали, по левую руку, из жаркого марева вставали неровные желто-серые горные зубцы - Асир. В низкой седловине, там, где хребет проседал, соединяясь с Хиджазом, в длинной каменной долине их ждал Город. Медина.

Их троица (хотя на самом деле в Медину шло не трое, а пятеро - считая верблюда и хадбана, а учитывая отвратительный нрав обеих скотин, то горбатого и копытного следовало считать за троих, а потому их получалось уже несметное количество, и ведь не к кому даже было обратиться с мольбою сократить это странное число ртов и неприкаянных душ) - так вот, их троица прошла через аль-Куфас без приключений.

Оазис встретил тишиной. Вдоль улицы тянулись дома -все как один обвалившиеся. Сразу за фасадами вставали не очень подросшие, робкие пальмы, словно дома были поддельными, а улицы ненастоящими. Проломы в глинобитных стенах обнажали крохотные клетушки с земляными полами. Забранные деревянными - крест-накрест - рамами оконца светились насквозь: за ними не было второй стены, кирпичная кладка беспорядочной грудой съехала в сад, придавив ближайшие пальмы.

И ни единой души. На кладбище - красновато-желтой пустоши с плавными холмиками, над каждым холмиком по обломку камня - свежих могил тоже не обнаружилось. Впрочем, аллатины "глазки", столь памятные по Хайбару, тоже не встретились. Обобрав никнущие пальмы от фиников, троица двинулась дальше по караванной дороге.