Чтение онлайн

Колдун, магик!.. Невероятно, но другого объяснения нет.

Соня с силой стискивает кулак, в котором, как это ни странно, до сих пор зажата костяная руна гадалки, — с такой силой, что края ее впиваются в ладонь, причиняя боль. Но именно боль сейчас нужна Соне. Возможно, боль поможет ей прийти в себя, поможет сбросить наваждение и избавиться от враждебных чар. И точно, помогает. В голове проясняется, и даже в комнате вроде бы становится светлее.

— Прошу простить меня, месьор. Сама не знаю, что на меня нашло, ибо не мне, чужестранке в ваших краях, выносить свое суждение о вашем городе и о порядках, царящих в нем, — начинает она. Но слепец вновь перебивает пленницу:

— Ни

к чему извиняться, медина, Я скорее был бы удивлен, если бы что-то в Коршене не показалось вам странным. Но такова цена.

— Цена?..

— Ну да, разумеется. Вот это к примеру, — он подносит холенную белую руку к незрячим глазам, — это цена власти. Так заведено в нашем роду. Тому из правителей, — кому выпадала самая тяжкая доля, одновременно с возможностью укрепить свое положение в мире, приходилось чем-то пожертвовать. Основатель нашего рода был безногим калекой. Князь Мариций, спустя два века отстоявший Коршен от нашествия немедийцев, был лишен правой руки… — он едва заметно усмехается. — Впрочем, не стану утомлять вас перечислением всех моих предков, скажу лишь, что увечья их были столь же разнообразны, сколь велики деяния, совершенные ими. Лишь я один до сих пор не совершил ничего героического, однако надежда пока еще живет в моем сердце.

По тону слепца не понять, издевается он, или говорит серьезно.

Соня делает последнюю попытку вернуть разговор в намеченное русло. Все же она явилась сюда совсем не для того, чтобы дискутировать с этим незрячим безумцем о его предках и о судьбе вверенного ему княжества.

— Месьор, я…

— Да вы, медина, — вскидывается он почти обрадовано. — Хорошо, что вы напомнили. Итак, мы говорили о цене. Так какую цену готовы заплатить вы?..

Так вот оно что? Торговля!.. Неожиданно. Но впрочем, почему бы и нет. Теперь Соня чувствует себя на знакомой территории.

— Цену за что? За свое освобождение?

Но слепец неожиданно трясет головой. Пальцы чернокожего у него на плече начинают выбивать какой-то судорожный ритм.

— Нет. Я говорю о цене власти, медина… Какую цену вы готовы заплатить за нее?

— Вы предлагаете мне власть, месьор?! — Час от часу не легче. Она только было понадеялась, что разговор перейдет в нормальное русло, но судя по всему, человек, сидящий перед ней, не только слеп, но и попросту безумен. Теперь уже Соня понимает, почему такое странное выражение было на лице у судьи, когда она попросила аудиенции у князя. Хитрый крысеныш, должно быть, знал, чем все это закончится, и в душе измывался над ней.

Соню охватывает злость. В этот миг вся ее ненависть к Коршену находит единое приложение и сосредотачивается на человеке, что сидит сейчас перед ней.

Но проклятый слепец точно читает ее мысли. На губах появляется змеистая усмешка:

— Власть, медина? Разумеется, я не предлагаю вам ничего подобного. По крайней мере, в том смысле, в каком вы, кажется, изволили понять мои слова. Мы ведем отвлеченную беседу, философский спор. Надеюсь, вы простите несчастного калеку за то, что я втянул вас в эту беседу. Но это одна из немногих радостей, оставшихся мне в жизни. Уж не взыщите…

Но Соня не верит его покаянному тону, как не верит ничему, исходящему из Коршена вообще, и от этого человека в частности. Он вновь пытается обмануть ее, заманить в какую-то ловушку.

— Вот и прекрасно, месьор, — небрежным тоном говорит она, желая положить конец этому разговору. — Потому что я не желаю никакой власти, почитая ее простой обузой. И потому никакую цену платить не согласна.

— Вот как… — брови слепца вскидываются, и лоб идет глубокими морщинами. — Не хотите власти, медина? Но власть

над собой, над обстоятельствами, наконец… Что вы скажете об этом?

— Эта власть и без того мне принадлежит. Я беру ее без цены, по праву сильного, — с гордостью отвечает Соня и знает, что это действительно так. Однако на лице слепца неуверенность.

— Но судьба заставит вас все равно заплатить. Она возьмет свое. К примеру, вы одиноки, медина. Разве это не цена?

— Одинока? — Соня вновь мучительно чувствует, что разговор сворачивает не туда, но у нее не хватает больше сил сбросить наваждение, не помогает даже руна в кулаке. — У меня есть друзья, месьор, и я не одинока.

— Если так, зачем же вы явились в Коршен?

Это уже переходит уже все пределы. Соня заставляет поднять себя глаза на чернокожего, надеясь хоть в его лице увидеть какую-то подсказку о том, как вести себя дальше. Но темное лицо совершенно непроницаемо, точно вырезано из эбенового дерева. Глаза полуприкрыты тяжелыми веками, и взгляда их Соне поймать никак не удается. Она вздыхает.

— Месьор, — терпеливо, точно маленькому ребенку или безумцу, начинает объяснять она. — Отнюдь не поиски дружбы привели меня в Коршен, ибо, боюсь что дружба, как и все, что может предложить ваше княжества, будет весьма сомнительного качества. Я приехала сюда по своим делам, о которых не вижу сейчас никакого смысла распространяться. И была задержана вашей стражей по совершенно смехотворному подложному обвинению. Мне грозит смерть, либо изгнание из города. Ни то, ни другое мною совершенно не заслужено. И я прошу вас пересмотреть этот приговор — Ух, наконец-то, она это сказала! Соня чувствует себя такой усталой, словно только что втащила в гору целый воз камней; даже ноги едва заметно дрожат, а в голове легкость и какое-то покалывание, точно от недостатка воздуха.

— Итак, вам не нужна власть, вы не нуждаетесь в друзьях, — раздумчивым тоном произносит неожиданно князь, и белесые бельма пялятся в лицо воительницы, так, что почти заставляют ее поверить в то, что слепота это не более чем обман, ибо она кожей чувствует на себе его обжигающий взгляд. Тон, однако, остается спокойным, почти скучающим. — Ну, а любовь… Что вы скажете о любви, медина?

Ей с трудом удается сдержаться, чтобы не расхохотаться ему в лицо.

— Вы предлагаете мне любовь, месьор? — чеканит она, не зная даже какое слово выделить, чтобы сильнее подчеркнуть свою иронию. Какое ни возьми, все кажется одинаково нелепым. Слепца, впрочем, это ничуть не смущает. Он пожимает плечами, на одном из которых по-прежнему лежит черная рука, подвижная, словно черный паук.

— Кто я такой, чтобы предлагать вам что бы то ни было, медина? Мы просто говорим о вещах, которые могут быть драгоценны для человека… и о той цене, которую он согласен платить за них. — Князь едва заметно усмехается. — Что же до меня, то признаюсь, я никогда не испытывал влечения к рыжеволосым женщинам. На мой вкус, у них слишком много темперамента и мало здравого смысла.

Вот и ответ на ее незаданный вопрос о внешности и о возможностях языка знаков. Соня даже не обижается на скрытое оскорбление.

— Вот и славно, что вы ничего мне не предлагаете, месьор. Потому что в любви я нуждаюсь еще меньше, чем во всем остальном.

— Вот это, по крайней мере, искренне, медина. Так что же вам нужно от меня?

С еще большим терпением, нежели прежде. Соня повторяет:

— Я уже имела честь объяснить вам это. Мне нужна моя свобода,

— Свобода, — слепец словно пробует это слово на вкус. — Что же вы не сказали об этом сразу? Это как раз самое простое. Да и цена невелика. Вы ее держите у себя в кулаке.