Месть волчицы
Шрифт:
Но виселица все так же остается у нее перед внутренним взором. Даже когда воительница закрывает глаза… виселица и два тела, раскачивающиеся на веревках под слабыми порывами ветра.
Ветер, равнодушный и ко всему привычный, треплет светлые кудряшки и копну черных волос, доходящих второй из повешенных ниже поясницы. Обе висят к Соне спиной, но ей не нужно видеть их лиц. Она благодарна Небу, что не видит этих лиц…
Опустив взор, она внезапно замечает какую-то маленькую вещицу среди соломы и, бездумно опустившись на корточки, шарит рукой. На ладони у нее оказывается желтоватый квадратик с таинственным значком, начертанным кровью. Одна из рун Гельнары… Соня не ведает, что означает сей символ, но ей и не нужно этого знать.
Перед
Глава девятая
Руну Гельнары воительница все так же бездумно сжимает в кулаке, с такой силой стискивая руку, что костяной квадратик больно врезается в ладонь, — даже когда несколько часов спустя стражники приходят за ней, дабы отвести пленницу к князю.
Из состояния, подобного сну или трансу, Соню вырывает вид знакомой фигуры, в которой она с изумлением узнает Муира. Тот дружески прощается с каким-то пышно разряженным вельможей. Затем, кланяясь, пятится и спешит прочь по двору, в каких-то двадцати шагах от Сони. Взгляд жреца скользит по воительнице, словно не узнавая ее. Опомнившись, она пытается рвануться к нему, но грубые руки стражников, удерживающих пленницу за локти, тут же возвращают ее к действительности. Соня выворачивает шею, провожая Муира ненавидящим взглядом, но он вскоре исчезает из виду в какой-то галерее.
Впрочем, сейчас у нее нет времени думать над тем, что может означать эта неожиданная встреча. Ее уже подводят к очередной башне и бесцеремонно заталкивают внутрь, где Соня поступает в распоряжение двух других стражников, на которых совсем другие доспехи, нежели на тюремщиках. Должно быть, это свита коршенского князя.
Дороги она не замечает, не видит ни коридоров, по которым ее ведут, ни людей, что окружают ее, и в себя приходит лишь перед высокими двустворчатыми дверями, которые стражники распахивают перед ней и, когда воительница, мешкает в проходе, бесцеремонно подталкивают ее вперед.
После слепящего полуденного солнца, полумрак в комнате кажется почти ночною тьмой, и Соня невольно застывает, сделав несколько шагов, пытаясь сориентироваться.
Негромкий голос раздается откуда-то сбоку, и она поворачивается на звук:
— Сюда, женщина. Господин будет говорить с тобой.
Но и сейчас вместо лица человека она видит какую-то черную тень, и лишь чуть погодя, когда глаза наконец привыкают к полумраку, понимает что перед ней чернокожий. Рослый кушит в темно-синем тюрбане стоит у кресла, повернутого спинкой к дверям. Человека, сидящего в нем, — если только там есть человек, — Соня не видит и вопросительно косится на чернокожего. Тот делает приглашающий жест рукой:
— Сюда.
Осторожно обойдя кресло на почтительном расстоянии, Соня наконец оказывается перед правителем Коршена. По крайней мере, надеется, что он перед ней… и понимает, что сюрпризы этого дня отнюдь не закончились.
Ибо человек в белых одеждах, неподвижный, словно изваяние, застывший в кресле, совершенно слеп, и глаза — его лишь пустые отвратительные белые бельма…
Лицо слепца пугает ее. Вообще, Соня, как всякий здоровый человек, внутренне не переносит любого уродства, особенно выставленного напоказ. Не поднимая глаз на князя, она бормочет какие-то положенные слова приветствия, тщетно пытаясь собрать разбегающиеся мысли, ибо понимает теперь, что весь намеченный план разговора летит в тартарары… И внезапно слышит голос:
— Я буду вам признателен, медина, если при разговоре со мной вы будете смотреть мне в лицо. Нет ничего хуже собеседника, который прячет глаза.
Соня вскидывается невольно, оскорбленная. Резкий ответ уже готов сорваться с ее уст. Мол, тебе-то какое дело, смотрю я на тебя, или нет?! Но она, разумеется, осекается. Перед ней человек, от которого зависит слишком многое, чтобы вот так, с первых же слов, настроить его против себя.
Неожиданно
другое соображение приходит ей на ум, и от удивления она чуть не начинает заикаться.— Но… прошу простить меня, месьор… как вы узнали, что я не смотрю на вас?
— Это не так уж сложно. Отсутствие зрения у слепых восполняется другими чувствами. У меня весьма неплохой слух, — замечает калека не без самодовольства. — И я вполне в состоянии определить по голосу, разговаривает человек, опустив голову, или вообще полуотвернувшись. Довольно полезное умение, вы не находите, медина.
Соня не отвечает, а вместо этого смотрит на странную, поначалу незамеченную ею вещь. Здоровенный кушит, что держится за креслом слепца, стоит, положив одну руку тому на плечо, и едва заметно постукивает пальцами. Сперва Соню поражает подобная фамильярность со стороны раба, поводыря, или кем он там доводится слепому князю… Но тут же она начинает улавливать в этих постукиваниях некий скрытый ритм и понимает, что слуга в прямом смысле служит глазами своему господину.
С помощью какого-то условленного кода он, Вероятно, передает слепому сведения обо всем, что того окружает. Любопытно, насколько полной может быть такая информация? Может ли она, к примеру, передать данные о внешности человека, и так далее?.. Хотя, с другой стороны, какое ей дело до того, способен ли этот слепец составить себе представление о внешности тех, кто его окружает…
— Но вы желали видеть меня, медина. А я трачу ваше время на разговоры о собственных недостатках. Эта тема, увы, для меня очень живая, но едва ли она может быть столь же интересной для вас. Итак…
Пользуюсь тем, что ей все равно велено смотреть прямо перед собой. Соня беззастенчиво разглядывает слепца, В полумраке лицо его виднеется не слишком отчетливо, но она понимает, что он не так уж молод. Скорее всего, ему лет за сорок. У него лицо человека, большую часть жизни проводящего взаперти. Бледная кожа, легкая одутловатость, залегшие под глазами тени… Светлые волосы зачесаны назад, и не скрывают начинающихся от висков залысин, тонкие губы сжаты сурово и выдают характер твердый и не слишком прямодушный; скорее, она сказала бы, что такому человеку должно быть свойственно коварство и беззастенчивость в достижении своих целей. Хотя, возможно, она пристрастна к князю Ксавиану. Однако сложно судить о внешности мужчины, когда слепые бельма остаются самой разительной его чертой. От этих уродливых, почти светящихся в полутьме пятен, она никак не может отвести взора, и гадает, почему князь, подобно большинству других слепцов, не носит на глазах повязку, дабы пощадить чувства окружающих. Должно быть, Ксавиан не тот человек, который вообще склонен щадить кого бы то ни было. Если учесть, с чем пришла к нему на поклон Соня, это предвещало ей самый дурной исход дела.
Во власти скверных предчувствий, она внутренне подбирается, как человек, готовый нырнуть в ледяную воду, и произносит, стараясь, чтобы голос ее звучал бодро:
— Месьор, должна сказать, вы правите странным городом. Я приехала сюда два дня назад, и каждый новый встреченный мною человек оказывался более удивительным, чем предыдущий. Сперва содержатели постоялых дворов, похожие скорее на отставных, а может даже и не отставных солдат, потом стражники, ни за что ни про что хватающие человека по ложному обвинению; судья, который толком не знает, кого и как ему судить…
— И, наконец, слепой хозяин всего этого бедлама; — ровным, почти дружеским тоном завершает за нее князь, и Соня с ужасом осознает, что говорила отнюдь не о том, о чем собиралась. Почему именно эти слова сорвались у нее с уст, с какой стати, вместо того, чтобы пожаловаться на неправедный суд, она принялась рассказывать о своих коршенских впечатлениях? Такое чувство, словно ею двигала какая-то сторонняя сила…
Или может быть… она поднимает глаза на чернокожего, — и в упор встречает немигающий взгляд черных, как угли, глаз.