Меч истины
Шрифт:
Лучик прежде меня проснулся, испугался, какая бледная я лежала. Думала, после того и не глянет – как вспомнит то утро, противна ему буду. Нет, он дурного не вспоминал. Счастлив был, силён, потягивался, как кот. И от страхов моих отмахнулся:
– Пустое! За Аяну ты боялась, вот и снилось незнамо что.
Я и рада ему поверить, а как?
*
После того зимнего утра я свою силу сама замкнула. Боялась даже малой лекарской ворожбы, какая мне чуть не с рожденья послушна была. Крепко помнила слова Белой Девки. А и вдуматься,
А только сила бродила во мне, выхода не находя и делалась из доброго вина смертной отравой. Когда я в первый раз отвернулась от порезанного ночным татем парня, Лучик не осудил. Он теперь мне беречься велел, я и по земле-то ступала через раз – другой раз он на руках нёс. Словно пробудилась вся любовь, что дремала долго-долго. Я и не ведала, радоваться ли? Когда он обнимал меня сзади за плечи, сажал на колени и начинал молча дышать в затылок, пугалась. Ведает ли, что я стала иной? Что себя берегу, людям не раздариваю, как прежде было. И такая Жданка ему мила? Сладкими были наши ночи, заменили они ему белый день. А какова я перед людьми, то ему безразлично было.
А Правый в тот раз уже понял всё. Поглядел только, не сказал ничего. Мне и стыдно стало, потом вспомнила багровую темноту, в которой ему вскорости плыть – и отступилась. Сам он долго ли смог бы спокойствие хранить, кабы ведал то, что ведаю я? Так пусть и не судит!
Не знаю, может, перебродившая сила ведовства отравила бы меня насквозь. Помочь взялся, как и прежде, чёрный дядька.
Как-то, уже по весне, обихаживали мы огород. От наших в том проку немного было. Смородина в степи росла, за скотом умела ходить, а вот землица её не слушалась – чего посадит, не всходило. Мужики всё на заработках, да и когда дома были… Визарий вовсе из нарочитых, он стилом скрипеть умел да мечом махать. А Лучик и того меньше. Так в огороде мы с Угольком вдвоём толклись, и не было нам неуютно и тесно.
Я поглядела на трёхпалую руку, которой он ловко ростки обрывал, да и спросила невзначай:
– Дядька, а пальцы-то не болят? Мне один гот сказывал, у которого руку отняли в бою – ноет будто, как живая.
Томба распрямился, поднял руку, испачканную землёй, поглядел на пальцы, от которых по короткому обрубку осталось, и улыбнулся:
– Они не дают забыть о себе. И ещё о том, почему я жив. Эти пальцы я отдал, чтобы зверь стал человеком.
– Расскажи, - попросила я. Не знаю, для чего попросила. Может, спину разогнуть хотелось? – Какой такой зверь, дядька Уголёк?
Он славно улыбаться умел: ложились весёлые лучики у глаз, сверкали белые зубы, и смешно морщился широкий, как репа, нос.
– Леопард, девочка. Ты слышала о леопардах?
Я слыхала. Дядька много сказывал об охоте в далёкой полуденной земле. Мы же слушали, будто сказку, а Правый становился какой-то чудной: будто и радостно ему, и стесняется чего-то. Томба, как замечал это, рассказывать прекращал – переводил всё в шутку.
Про леопарда я ведала, что это зверь вроде большой кошки, с гладкой пятнистой шкуркой, с жёлтыми большими глазами. Ходит тихо, ступает бережно, землю не тревожит. А только страшен тот зверь, потому что силу свою любит пуще всего. И убивает, чтобы потешиться, поиграть.
Дядька сел на чурбачок, хитро сощурился, затевая новую сказку:
–
Ты знаешь, что только лев может сравняться с леопардом в силе и ловкости? Однажды случилось так: звери саванны поспорили, кто из них победит. И хоть Леопарду и Льву нечего было делить, звери требовали решить, кто сильнее.Леопард и Лев были друзьями, они никогда не ссорились из-за добычи и уважали друг друга. Но тут дело чести. И они сошлись, оскалили зубы, обнажили когти.
Леопард подумал: «Если я уступлю, все решат, будто я слабее Льва. Они перестанут бояться и однажды, бросившись вместе, загрызут меня!»
А Лев думал: «Это будет славная схватка!» Потому что Лев был силён и никогда не сомневался в своей силе.
Но когда они сошлись, Леопард стал драться всерьёз. Он кричал: «Бейся со мной! Только один из нас выйдет живым из круга!»
Лев удивился, что друг хочет его убить. Но он был ловок и силён. И когда Леопард подлетел в броске, он поймал его за лапу и перекусил её. И бывший воин упал на песок, плача от ярости, потому что оказался слабее.
А Лев заплакал оттого, что никогда больше они вместе не станут охотиться, как два самых сильных воина саванны.
Когда звери разошлись, хромой Леопард понял, что теперь он умрёт с голоду. И ему впрямь захотелось умереть, потому что он перестал быть великим охотником саванны. Он лёг под жарким солнцем и принялся ждать смерти. Но тут над его головой зазвучали грузные шаги. Это шёл Лев и нёс на спине антилопу. Подойдя к Леопарду, он бросил её на землю и сказал:
– Ешь, брат! Это наша добыча.
Я хотела спросить, но он повёл рукой, будто сбрасывая паутину, и закончил:
– С тех пор я никогда не носил леопардовую шкуру. И не жалею об этом. Быть увечным другом живого Льва всё же лучше, чем мёртвым героем. И гораздо лучше, чем убить друга самому.
Не всё мне было ясно в этой сказке, так похожей на быль. Но свои заботы пуще чужих к земле гнули. Томба снова сощурился, глядя мне в глаза:
– А ведь ты спрашиваешь неспроста. Что тебя тревожит, девочка?
Я подумала и сказала правду:
– Боюсь своей силы. Мне она от Богов, да меня же и убьёт. Отказаться бы, а как без неё жить стану?
Он безмятежно уставился в небо, по которому бродили, будто овцы, тучные облака:
– А как люди живут?
– Да кабы я знала!
– Хочешь ещё сказку?
Никогда он не баял их только мне, но те сказки для меня и сложены были.
– Великий Дух Земли, создатель жизни, захотел иметь сына. И он сложил его из самых лучших частей самых разных животных. Сын Великого Духа имел ловкое тело льва, прочную шкуру слона и крепкие крылья птицы. Кроме того, он умел мыслить, как сам Великий Дух. Отец радовался, видя, каким совершенным получился Сын.
Великий Дух жил на высокой горе. И однажды Сын поднялся к нему с земли. Сыну Великого Духа так понравились облака над головой, они были так близко, что ему захотелось там погулять. Он распахнул свои сильные крылья и взмыл в небо.
Великий Дух испугался, что Сын захочет остаться в небе и забудет о земле. И тогда Отец велел Сыну спуститься – и отнял у него крылья.
Но Сын всё равно не перестал любить небо. Львиными прыжками он скакал по заснеженным скалам у края неба, и казалось, что вот-вот полетит. Тогда Великий Дух отнял у своего творения ловкость льва, чтобы никогда больше он не думал о небе.
Но и это не помогло. Сын Великого Духа стал просто подниматься в горы и подолгу сидеть на самой высокой вершине, и облака гуляли рядом с ним. У него была прочная шкура слона, он совсем не боялся замёрзнуть там, в вышине.