Манипулятор
Шрифт:
Мы входим внутрь. Прохлада камня мгновенно обволакивает нас. Внутри пахнет сушеной лавандой, оливковым маслом и старым деревом. Никаких камер, никаких датчиков. Только тишина и покой, которые кажутся почти нереальными после всего, что мы пережили. Такое далекое забытое чувство... Полагаю, что-то похожее испытывают люди, приезжая после долгих лет отсутствия к бабушке в деревню.
Маттео провожает нас в комнату на втором этаже.
— Завтра поговорим о делах. А сегодня... просто заприте дверь.
Когда за дядей закрывается деревянное полотно, я, наконец, отпускаю руку Габриэля. Мои ноги подкашиваются,
Впервые за длительное время во мне не кричит инстинкт самосохранения. Внутренний голос притих, ощущая себя в безопасности. Я смотрю на Габи. Он стоит у окна, разглядывая заходящее солнце. Его плечи, всегда напряженные, как струны, наконец немного опустились. Ему тоже было тяжело. Даже самые безжалостные и дикие звери умеют уставать.
Я подхожу к нему со спины и обнимаю за талию, прижимаясь щекой к выступающим лопаткам. Под тонкой тканью рубашки я ощущаю жар крепкого тела.
— Мы дома? — шепчу я с затаившейся надеждой.
Он неторопливо разворачивается, берет мое лицо в свои ладони. Его пальцы, привыкшие к стали и крови, касаются моей кожи так осторожно, будто я — величайшая ценность в этом мире.
— На время, Линда. Пока я не выстрою для нас новую, свою личную, крепость. Но здесь... здесь никто не посмеет нас тронуть.
Я смотрю в его глаза — сумасшедшие, темные, полные одержимости мной. И в этот миг меня посещает призрачное, почти пугающее чувство абсолютного счастья. Мне не нужны острова и яхты. Мне достаточно этого каменного мешка в Сицилии, лишь бы рядом был мой бешеный мужчина.
Я знаю, что он дьявол. Я знаю, что он разрушил мою жизнь, чтобы построить на её обломках свою империю. Но, Боже, как же сильно я люблю его за это.
— Всё будет хорошо, — говорю я, скорее себе, чем ему. — Теперь точно всё будет хорошо.
Габриэль ничего не отвечает. Он просто притягивает меня к себе и целует — глубоко, собственнически, забирая всё мое дыхание. Поцелуй без налета страха. Поцелуй со вкусом победы и обещания того, что мы еще покажем этому миру, на что способны двое влюбленных психопатов.
— Я тоже тебя люблю, моя драгоценная...
— Но я же не говорила...
— А я говорю.
49. Глава сорок девятая
Три дня тишины. Три дня, за которые мир за пределами этих метровых каменных стен перестал для меня существовать. Здесь, в массерии Марии, время застыло, превратившись в густой золотистый сироп. Мы растворились друг в друге, сдирая остатки прошлого вместе с кожей. Я больше не помню Линду — напуганную девочку, прилежную студентку и вдумчивого психолога. Та девушка осталась где-то далеко в прошлом, усыпанная пеплом, укрытая болью и погребенная под толщей страхов. Сейчас я — продолжение Габриэля, его нервное окончание, его преданная тень, которая наконец-то нашла свой дом в его руках.
Я наблюдаю за ним, пока он спит. Солнечный луч пробивается сквозь узкое окно, очерчивая шрам на его плече — теперь это просто розовая отметина, память о нашей общей боли. Габи даже во сне выглядит так, будто готов в любой момент вскочить и перерезать горло невидимому врагу. Но когда он открывает глаза и видит меня, этот волчий блеск в сине — зеленых омутах на мгновение
смягчается.— Ты слишком много думаешь, маленькая Линда, — хрипло произносит он, притягивая меня к себе. Его кожа пахнет солью и лавандовым мылом. — Твой мозг работает слишком громко. Я слышу его даже сквозь сон.
— Я просто пытаюсь запомнить этот момент, — шепчу я, утыкаясь носом в его теплую шею. — Момент, когда нам не нужно бежать.
— Мы больше не будем бежать, — он целует меня в макушку, и в его голосе звучит пугающая уверенность, которая заставляет меня верить в невозможное. — Завтра мы начнем строить что-то новое, — жестковатые губы скользят по моему виску, вынуждая меня снова плавиться в его руках.
Раньше для меня казалась удивительной и непривычной природа Румынии, но здесь всё совершенно иначе.
Волны, уставшие от долгого пути, ласково шепчут что-то скалам, обточенным веками, — те, в ответ, возвышаются над водой, словно молчаливые стражи забытой земли.
Холмы, покрытые золотистой травой, стелются до самого горизонта, будто пучина застывшего моря. В расщелинах скал цепляются за жизнь дикие оливы — их искривлённые стволы рассказывают истории столетий безмолвным языком времени. Кое-где вспыхивают алыми огоньками цветы олеандра, добавляя ярких мазков к пастельной палитре этого места.
В полдень солнце царит безраздельно, заливая всё вокруг расплавленным золотом. Тени укорачиваются, прячутся у подножий камней, а воздух дрожит от зноя. Лишь цикады нарушают тишину своим неумолчным стрекотанием — будто сама земля напевает древнюю мелодию Сицилии.
К вечеру краски меняются: небо наливается пурпурными и аметистовыми тонами, море темнеет, становясь похожим на расплавленный агат. Лёгкий бриз приносит свежесть, и тогда остров оживает по-новому: начинают перекликаться ночные птицы, мерцают в траве светлячки, а на небе одна за другой загораются звёзды — такие яркие и близкие, будто их можно достать рукой.
На исходе третьего дня, когда жара спадает, а тени на оливковой роще становятся длинными и хищными, Маттео заходит в нашу комнату. Он выглядит торжественным и еще более мрачным, чем обычно.
— Габриэль. Пора, — коротко бросает он, постукивая тростью по полу. — Она просила передать это тебе только в том случае, если ты вернешься сюда мужчиной, за которым идет смерть. Похоже, это время настало.
Мы спускаемся в подвал массерии. Здесь холодно и пахнет сырой землей. Маттео подводит нас к дальней стене, заставленной тяжелыми бочками с вином. Он нажимает на неприметный выступ в камне, и я слышу сухой скрежет древнего механизма. Одна из секций стены медленно отъезжает назад, открывая узкий проход.
— Твоя мать знала, за кого выходит замуж, — задумчиво говорит Маттео, пропуская нас вперед. — Она не была наивной девочкой. Мария была дочерью этой земли. Чёрт её понёс вслед за этим дьяволом, в гребаную Румынию… Но у неё хватило силы воли построить свой собственный замок внутри империи Альберта, пока он думал, что она просто украшение его стола.
Мы входим в небольшую комнату, облицованную стальными листами. В центре стоит массивный сейф и несколько железных ящиков. На крышке одного из них лежит пожелтевший конверт с надписью: «Моему сыну, который найдет выход».