М - значит магия
Шрифт:
– Конечно, - согласился Зебедия Т. Крокастль. Он заслонил глаза рукой, прищурился и посмотрел вверх.
– Вон она.
Казалось, птица вылетела прямо из Солнца, хотя этого, разумеется, быть не могло. Да и смотреть прямо на солнце в зените нельзя.
Сначала это была просто тень, черная тень на фоне Солнца и синего неба, потом на ее крылья упал солнечный свет, и все глядящие с земли на птицу-солнце эпикурейцы затаили дыхание. Вам никогда не приходилось видеть, как солнечный свет играет на перьях птицы-солнца, иначе вы так и ходили бы до сих пор, затаив дыхание.
Птица-солнце
Она уселась на ветку авокадо. Оперение ее переливалось золотом, пурпуром и серебром. Она была поменьше индейки и побольше петуха; у нее были длинные ноги, а гордо посаженная голова на гибкой, как у цапли, шее была похожа на орлиную.
– Она прекрасна, - сказала Вирджиния Бут.
– Взгляните-ка на те два длинных пера у нее на голове. Какая прелесть!
– Они и впрямь прелестны, - согласился профессор Манделей.
– Чем-то мне знакомы эти перья, - пробормотал Огастус Два-пера Маккой.
– Прежде, чем жарить птицу, эти перья выдергивают, - сказал Зебедия Т. Крокастль.
– Так всегда делают.
Птица-солнце сидела на ветке авокадо и солнце светило прямо на нее. Казалось, она мягко светится сама, словно каждое ее перо сделано из солнечного света, переливающегося всеми оттенками пурпурного, зеленого и золотого цвета. Она подняла одно крыло и принялась чистить перья клювом. Она бережно укладывала каждое перышко на надлежащее место, а когда закончила с одним крылом, принялась за другое. Наконец она издала удовлетворенное щебетание и слетела с ветки на землю.
Там она неуверенно зашагала по засохшей глине, близоруко поглядывая по сторонам.
– Смотрите!
– прошептал Джеки Ньюхаус.
– Она нашла зерна!
– Она как будто их и искала, - сказал Огастус Два-пера Маккой.
– Словно бы знала, что они должны там быть.
– Я их всегда там и рассыпаю, - хмыкнул Зебедия Т. Крокастль.
– Она так красива, - сказала Вирджиния Бут.
– Однако сейчас, когда она ближе, видно, что она намного старше, чем я думала. Глаза у нее мутные, и ноги трясутся. И все равно она прекрасна.
– Птица Бенну - прекраснейшая из птиц, - промолвил Зебедия Т. Крокастль.
Вирджиния Бут неплохо знала египетский - ровно настолько, чтобы разобраться в меню. Слова Зебедии поставили ее в тупик.
– Птица Бенну, - объяснил профессор Манделей, - живет на дереве рода Persea. На голове у нее два пера. Иногда ее изображают похожей на цаплю, иногда - на орла. Есть и другие изображения, но они слишком неправдоподобны, чтобы их повторять.
– Она все съела - и изюм, и зерно!
– воскликнул Джеки Ньюхаус.
– Смотрите, как ее шатает спьяну - но как она величественна, даже в подпитии!
Зебедия Т. Крокастль подошел к птице-солнцу, которая стояла, с трудом удерживаясь на ногах, под ветвями авокадо. Он остановился прямо перед птицей а затем медленно, очень медленно поклонился, как кланяются очень старые люди - медленно, со скрипом - но все же поклонился. И птица-солнце поклонилась ему в ответ, и свалилась на землю. Зебедия Т. Крокастль бережно поднял ее на руки, обняв, как ребенка, и понес ее на задний двор кофейни Мустафы Штрогейма, и все пошли
следом за ним.Сначала он выдернул два величественных пера из хохолка и отложил их в сторону.
Потом, не ощипывая птицу, он выпотрошил ее и бросил потроха на дымящиеся угли. Он сунул внутрь птицы наполовину опорожненную банку с пивом и аккуратно поместил птицу на решетку.
– Птица-солнце жарится быстро, - предупредил он.
– Готовьте тарелки.
Древние египтяне приправляли пиво кардамоном и кориандром, поскольку хмеля не знали. Оно имело резкий пряный вкус и прекрасно утоляло жажду. Напившись такого пива, можно было строить пирамиды, и иногда их действительно строили. Испаряясь, пиво в банке, поставленной на угли, парило, сдабривало и увлажняло мясо птицы-солнца изнутри. От жара углей занялись и сгорели перья, мгновенно, словно вспышка магния, настолько яркая, что эпикурейцам пришлось отвести глаза.
В воздухе повис аромат жареной птицы, изысканнее павлина, сочнее утки. У эпикурейцев потекли слюнки. Казалось, не прошло и минуты с того момента, когда Зебедия начал готовить птицу, но вот он уже снял ее с решетки и водрузил на стол. Потом он взял разделочный нож, разрезал птицу и разложил дымящиеся кусочки по тарелкам. Сверху он полил каждый кусочек соусом, а скелет положил прямо на угли.
Члены Эпикурейского клуба уселись вокруг старого дощатого стола на заднем дворе кофейни Мустафы Штрогейма и принялись за еду.
– Зебби, это волшебно!
– сказала Вирджиния Бут, не прекращая жевать.
– Тает во рту. Просто райский вкус.
– Солнечный вкус, - возразил Огастус Два-пера Маккой, опустошавший тарелку с такой скоростью, на которую способны только очень крупные мужчины. В одной руке он держал ножку, в другой - кусочек грудки.
– Это лучшее, что я когда-либо ел, и мне ничуть не жаль, что я ее ем, хотя я, наверно, буду скучать по дочери.
– Идеальный вкус, - сказал Джеки Ньюхаус.
– Как любовь, как прекрасная музыка. Как истина.
Профессор Манделей раскрыл тетрадь с подшивкой протоколов Эпикурейского клуба и записывал свои ощущения от мяса птицы, а также ощущения других эпикурейцев. При этом он старался не капать жиром на страницу, отставляя подальше другую руку, в которой держал крылышко, и откусывая аккуратные кусочки.
– Странно, - сказал Джеки Ньюхаус.
– Чем дольше я жую мясо, тем горячее оно становится. Во рту, да и в животе.
– Это да, - подтвердил Зебедия Т. Крокастль.
– Так оно и бывает. К этому лучше готовиться заблаговременно. Есть угли, огонь, светляков, чтобы привыкнуть. Иначе может показаться тяжеловато для желудка.
Зебедия Т. Крокастль занялся головой птицы, и перемалывал тонкие косточки крепкими зубами. По его рту плясали маленькие молнии, но он только ухмылялся и продолжал жевать.
Скелет птицы-солнца раскалился на углях до оранжевого свечения, а потом вспыхнул ярким белым светом. Воздух в заднем дворе кофейни Мустафы Штрогейма жарко дрожал, все плыло в нем, и люди вокруг стола видели все вокруг словно бы сквозь поток воды или сна.
– Какая прелесть!
– продолжала Вирджиния Бут.
– Никогда ничего лучше не ела. Это вкус моей юности. Это вкус вечности.